Чтение онлайн

В указе 1717 г. говорилось: «Если жители станут убегать из своих домов и от своих начальников, губернатор должен послать туда, где они поселились, своего чиновника, чтобы узнать причину бегства. Если он видит, что народ собирается вместе, он должен выяснить причину этого. Если он узнает, что это движение возникло из-за притеснений со стороны кого бы то ни было, он обязан доложить (вышестоящему начальству. — Э. Б.)». Указ призывает королевских прокуроров (чакрапатов) к усилению контрольной деятельности, обязывает их расследовать случаи, когда чиновники отбирают имущество, доносить обо всех злоупотреблениях властью невзирая на лица. Предусматривается и тот, видимо нередкий, случай, когда и губернатор и чакрапат оба заражены коррупцией. В этой ситуации донос может подать любой чиновник провинции. Указ грозил чиновникам, не оправдавшим доверия, смертной казнью (заливание глотки серебром — «смерть мздоимца»), но на практике это, видимо, случалось редко. Вместе с тем чиновникам предписывается контролировать крестьян, потерявших всякий интерес к расширению производства: «В сельскохозяйственный сезон губернатор, чакрапат и чиновники должны побуждать народ обрабатывать землю. Работа, которую можно сделать за дни, не должна тянуться месяцами».

Указ 1722 г. обязывает чиновников следить за тем, чтобы государственные крестьяне (прай лыанг), побывавшие в монахах, возвращались обратно в свой кром (а не в крепостные к какому-нибудь феодалу).

В соответствии с указом 1723 г. устанавливалось, что при браке крепостного крестьянина (прай сом) со свободной крестьянкой (прай лыанг) все их дети переходят в категорию прай лыанг (а не половина, как раньше).

По указу 1724 г. сильно задолжавший прай лыанг мог работать на государство не шесть, а только четыре месяца в году, и четыре месяца он работал на кредитора.

Все эти указы помимо частичного облегчения положения крестьянства были направлены и на то, чтобы сократить постоянную утечку рабочей силы из сектора свободного (государственного) крестьянства. Крупные феодалы уже в первые десятилетия XVIII в. полностью восстановили позиции, утраченные при династии Прасат Тонгов, и посулами лучшей жизни, угрозами или использованием долговой зависимости с каждым годом перетягивали в свои крепостные все больше и больше свободных крестьян. Дело дошло до того, что, когда королю Боромакоту (1733—1758) понадобилось организовать многотысячную процессию на похоронах своего предшественника, ему не хватило людей и пришлось заполнять пустующие ряды королевскими гвардейцами.

Период правления Боромакота в западной историографии принято называть «золотым веком» Сиама. По если этот период и был для кого-то «золотым», то только для наиболее крупных феодалов.

Королевская власть так ослабла, что не была даже в состоянии вести сколько-нибудь активную внешнюю политику, хотя по-прежнему претендовала на роскошь времен великодержавных монархов XVII в.

Эти претензии больше всего сказывались на положении крестьянства, страдавшего и от гнета короля, и от эксплуатации феодалов. В указе 1748 г. власть вынуждена была открыто признать неслыханно тяжелое положение прай лыангов, которые должны были уходить в крепостные или продаваться в рабство, чтобы как-то выжить. А о мнении самого крестьянства относительно «золотого века» лучше всего свидетельствует указ 1752 г., констатирующий «рост бандитизма».

Положение мелких феодалов тоже было не особенно завидным. В условиях многоженства сиамская знать всегда производила больше потомства, чем требовалось для заполнения вакантных мест в государственном аппарате (как упоминалось, даже дальний потомок короля мог стать податным крестьянином). Поэтому часть правящего класса постоянно опускалась в низы. Существовавшая ранее большая социальная мобильность в обратном направлении, когда сын низшего чиновника или даже крестьянина мог достигнуть высоких постов в феодальной иерархии, была ликвидирована указом Боромакота, изданным в 1740 г. Согласно этому указу чиновниками отныне могли становиться только потомки первых министров по мужской или женской линии. Таким образом, крупнейшие феодалы обеспечили для своей родни на многие десятилетия вперед гарантированное место внутри правящего класса, а мелким феодалам, в подавляющем большинстве своем не связанным родством с вельможами, было оставлено право только дослуживать срок до старости или смерти. Дети их автоматически выбывали в податное сословие.

Итак, в середине XVIII в. сиамское феодальное государство находилось в глубоком кризисе, и достаточно было внешнего толчка, чтобы все рухнуло.

2. Падение Аютийского королевства в 1767 г.

К концу 50-х годов XVIII в. над Сиамом нависла грозная опасность: в 1759 г. в страну вторглись войска Бирмы, незадолго до того объединенной выдающимся завоевателем Алаунпаей. Одряхлевший феодальный аппарат Сиама уже не в состоянии был организовать эффективную оборону.

В качестве предлога для войны Алаунпая использовал бегство монских повстанцев в Тенассерим, куда он и направил свою армию. Слабо защищенный Тенассерим пал. Вслед за тем Алаунпая быстро очистил от сиамских войск все побережье Андаманского моря и, повернув на Малаккском полуострове на север, вторгся в сердце Сиама — Менамскую долину с юга, оттуда, где его меньше всего ожидали. Захватив Петбури и Ратбури, Алаунпая двинулся на Аютию.

В сиамской столице началась паника. Авторитет короля Экатата (1758—1759, 1760—1767) пал настолько, что ему перестало подчиняться даже ближайшее окружение. Его прямо обвинили в происшедшей катастрофе и заставили отречься от престола. Король-монах Утумпон (после смерти Боромакота в 1758 г. его наследник Утумпон отказался от трона в пользу своего брата Экатата и ушел в монастырь) вернулся из монастыря, чтобы принять бразды правления. Но плохо подготовленный к обороне город едва ли мог выдержать долгую осаду[8]. На сей раз Аютию спас случай. В мае 1760 г., во время бомбардировки сиамской столицы, одна из бирманских пушек разорвалась, при этом был смертельно ранен Алаунпая. Бирманцы спешно повернули к своей границе, скрывая ранение короля, который умер по дороге.

Сиам получил несколько лет передышки — сначала благодаря династическим смутам в Бирме, затем в результате того, что преемники Алаунпаи в 1763—1765 гг. были заняты завоеванием Чиангмая и Луангпрабанга. Но эта передышка не была эффективно использована. Когда летом 1765 г. сравнительно небольшие силы бирманского короля Схинбьюшина вторглись в Сиам с севера и с запада, они почти не встретили сопротивления. Население при приближении бирманцев бежало в леса. К концу 1765 г. бирманцы оккупировали весь Юго-Западный и Северный Сиам (кроме Питсанулока, который пал позднее). В декабре они захватили Бангкок, отрезав столицу от моря. В феврале 1766 г. Аютия была полностью окружена. Войска Экатата, который после похода Алаунпаи опять вернулся на трон, всюду терпели поражение.

В то же время террор бирманских войск в захваченных областях стал порождать народное сопротивление. На первых порах оно еще было слабым и неорганизованным. Но в районе деревни Банграчан пятитысячный партизанский отряд в течение многих месяцев оказывал героическое сопротивление и выдержал семь атак превосходящих сил противника, прежде чем был рассеян. И это явилось первым предвестником народно-освободительной войны, которая разгорелась полтора года спустя.

Между тем осада Аютии продолжалась. Надежда на то, что бирманцы уйдут с началом летних дождей, оказалась тщетной. Командующий осадной армией генерал Маха Нората возвел вокруг Аютии форты на холмах, лежащих выше зоны затопления, и реквизировал достаточное количество лодок, чтобы блокировать сиамскую столицу и во время разлива. Голод и болезни в осажденном городе приняли огромные размеры. Очевидец, французский миссионер Корре, который рассматривал события со своей, специфической точки зрения, доносил в это время в Париж: «Гром войны загнал весь народ в столицу, и провидение, таким образом, приблизило к нам то, что в прошедшие годы мы искали вдали. Я говорю об умирающих детях. Раньше с колоссальным трудом нам приходилось их разыскивать по деревням. Сейчас господь нас избавил от этого труда и столица дает нам обильный урожай. Раньше за 15 дней непрерывной ходьбы с утра до вечера удавалось окрестить от силы 40 таких детей. Теперь же благодаря милосердию нашего любимого спасителя не редкость, что за один день их набирается до 60. И вечером мы не возвращаемся удовлетворенные в семинарию, если окрестили их за день меньше 30». По сводкам французских католических миссионеров, за год осады (февраль 1766—апрель 1767) в Аютии и ее окрестностях было крещено 10 тыс. умирающих детей. Число детей, умерших без этого обряда, никто не подсчитывал.

Попытки сиамцев прорвать блокаду во время разлива Менама (против бирманцев было выслано 160 судов с тремя пушками каждое) потерпели крах. Бездарный и неуравновешенный Экатат требовал, чтобы каждый выстрел крепостной артиллерии согласовывался с ним, и срывал свою злобу на наиболее способных военачальниках. Вызвавший его гнев генерал Пья Таксин вынужден был бежать из Аютии вместе с 500 своими приверженцами. Этим, кстати, он доказал, что линия бирманской блокады не так уж непреодолима.

В обстановке замешательства при дворе епископ Бриго, опиравшийся на христианские формирования, снова стал видной политической фигурой. Рушащаяся аютийская монархия готова была удовлетворить все притязания епископа. Ему выделили 30 пушек с боеприпасами для давно уже превращенных в небольшие крепости трех загородных церквей и крупную сумму денег. Вскоре, однако, епископ решил, что поставил не на ту карту. Современным наблюдателям казалось, что Сиам ожидают долгие годы бирманского господства. В такой обстановке миссионеры сочли за лучшее заранее наладить хорошие отношения с новым хозяином.

21 марта 1767 г. капитулировала португальская слобода, где обороной руководили доминиканцы и иезуиты. На следующий день, после переговоров с бирманским главнокомандующим, капитулировал на выгодных условиях и епископ Бриго. Все солдаты-христиане были немедленно зачислены в бирманскую армию. Неизвестно, участвовали ли они в дальнейшем штурме Аютии, но ясно, что и без того гарнизон столицы, лишенный значительной части огневых средств и ключевых укреплений, не мог уже долго держаться. В ночь на 8 апреля город, несмотря на отчаянное сопротивление его защитников, был взят штурмом и сожжен дотла.