Чтение онлайн

На Востоке империи римско-парфянские отношения были снова закреплены Германиком на основе старых договоров от 20 г. до н.э. и 1 г.н.э. Принадлежащий по женской линии к династии Арсакидов Артабан III поддерживал до 35 г.н.э. дружественные отношения с Римом. Частично такая позиция парфянского царя объяснялась тем, что в те годы он должен был примириться с существованием нового восточно-парфянского царства и поэтому стремился интегрировать относительно независимые государства на западе, например, Мидию Атропатену. При этом он достиг немалых успехов. Когда в 35 г.н.э. умер армянский царь Артаксий, Артабан III вторгся в Армению, занял столицу Артаксату и посадил на армянский трон своего старшего сына Арсака. На каппадокийской границе произошли нападения и нарушения границы; видимо, Артабан III увлекся дальнейшими провокациями.

Тогда островной князь с Капри дал ему доказательства своих несокрушимых способностей. Тиберий передал армянское царство младшему брату царя, живущих на Кавказе иверов — Фарасману, и тем самым вынудил его к активным действиям. Фарасман захватил Артаксату и убил сына Артабана III. Таким образом, брат иверского царя Митридата получил армянский трон, а насколько эффективным было это вмешательство, парфяне узнали очень скоро. Когда появилось парфянское войско под командованием принца Орода, чтобы отомстить за убийство Арсака, оно было уничтожено вооруженными силами римских союзников при поддержке сарматов, аланов и представителей других племен.

Но это была одна из контрмер Тиберия. Одного за другим Рим повесил на шею Артабана III двух претендентов, один из которых Тиридат в 36 г.н.э. перешел через Евфрат и короновался в Ктесифоне, тогда как весь восток парфянского царства отпал от Артабана III. Большой угрозой для парфянского царства была группа войск, которую собрал Луций Вителлин, назначенный Тиберием легат Сирии и одновременно главнокомандующий войсками против парфян. Если даже Артабану III и удалось расправиться с Тиридатом, он все-таки правильно оценил силу римских войск и в феврале 37 г.н.э. уже при Калигуле согласился на встречу на Евфрате для того, чтобы признать status quo. Устранение этой опасности было одним из самых удивительных достижений Тиберия.

67-летний Тиберий, умерший 16 марта 37 г.н.э. в Мизенах, уже давно смирился с судьбой. Его последние годы омрачились разочарованиями и подозрительностью, что привело к мании преследования, так что можно понять радость римского населения по поводу долгожданного конца правления мизантропа. Однако последние мрачные годы этого человека не могут перечеркнуть того, что умерла типично римская личность. Официального осуждения памяти не последовало, покойного торжественно похоронили, но не возвысили до звания божественного.

Гораздо серьезнее было воздействие литературного запрета, о котором уже говорилось. Великого скептика он так же мало взволновал бы, как и крики римского плебса: «Тиберия в Тибр!»

Значение принципата Тиберия не исчерпывается ни постоянными хлопотами вокруг личности «второго», ни критикой Тацита, ни переоценкой, ни защитой чести. Оно может стать понятным, если исходить из феноменологии новой политической системы, которая объясняет этот принципат. Именно потому, что этот второй принцепс в основе своей был больше связан старыми аристократическими традициями, чем Август, именно потому, что он был в первую очередь военным, а не политиком, при его правлении четче проявились импликации новой системы.

У же сама передача власти обнаружила слабый конституционно-правовой базис, на котором был воздвигнут принципат; в той же степени, как и восстания обнаружили ключевое положение больших войсковых соединений.

Ими Тиберию еще удавалось дисциплинировать войска и справляться с бунтами, десятилетия спустя их уже нельзя было удержать, и они навязывали Риму своих кандидатов. При Тиберии обнаружились прежде всего опасности важнейшего инструмента и оплота новой системы. Речь идет о большой семье принцепса или, по Тациту, о доме принцепса, который расшатывался непомерными амбициями женщин и нездоровым стремлением к власти назначенного наследника трона. Стало ясно, что небольшой круг женщин достиг большего влияния на римскую политику и общество, чем когда-либо раньше. Это проявилось в случае с Сеяном, когда должность командира гвардии открывала огромные возможности. Характерно, что эта большая угроза новой системе исходила не от представителей старой сенаторской аристократии, а от всадника, который добился такой высокой властной должности благодаря доверию принцепса.

Принципиально оборонительная пограничная политика Тиберия не была признаком слабости; демонстрация силы против парфян и подавление восстаний, наоборот, показали, что империя располагает армией, способной справиться с любыми опасностями. Просто Тиберий ясно сознавал, что военные возможности империи на границах достигли предела, и новые наступления нужны только там, где они были неизбежны.

Принципат Тиберия научил еще и следующему: он показал, как опасно пренебрегать общественным мнением Рима, с аристократическим высокомерием не обращать на него внимания и отказываться от планомерного влияния на него, как это успешно делал Август. Девиз Тиберия: «Пусть ненавидят, лишь бы соглашались» (Светоний. «Тиберий», 59, 2) был для него фатальным. Государственная форма, которая могла держаться только на массированном применении идеологических средств, требовала для ее утверждения идеологического влияния на все социальные группы империи.

Римская Империя при Калигуле, Клавдии и Нероне (37—68 гг. н.э.)

Принципат Гая или Калигулы означал после Тиберия крайнюю реакцию во всем. После старого человеконенавистника появился самовлюбленный, испорченный ранней популярностью молодой человек. За последним республиканским приниепсом, как его называли, последовал близкий к восточным формам монарх. Он уже раньше общался с эллинистическими восточными царями и принял духовное наследство Антиноя, с которым был в родне по материнской линии. За трезвым, отвергающим культовое почитание Тиберием, последовал отождествляющий себя с богами и требующий божественных почестей юноша. Правление этого «безрассудного, не знающего стыда злодея», как назвал его Фриц Тегер, можно было бы определить, как извращение, если бы Калигула не был представителем характеризующих принципат сил.

Своим возвышением двадцатипятилетний Гай был обязан энергичной и осмотрительной организации префекта преторианской гвардии Макрона, преемника Сеяна. Гая все знали, по крайней мере, солдаты рейнской армии как сына Германика. Там он получил прозвище Калигула из-за солдатских сапожек, которые носил. Из-за его болезни (он страдал приступами эпилепсии), умышленной сдержанности и приспособленчества ни Сеян, ни Тиберий не принимали его всерьез.

С другой стороны Тиберий, в отличие от Августа, не назначил наследника, а предоставил сенату сделать выбор между членами дома Юлиев. Тиберий завещал свою власть домовладыки Гаю и Тиберию Гемеллу. Гемелл, родной внук Тиберия, сын его сына Друза, был, конечно, ближе, но в отличие от Гая являлся несовершеннолетним.

Кандидатура Гая была довольно сомнительной. Как бывший квестор, он по авторитету, если вообще можно об этом говорить, не мог и близко равняться с Тиберием, кроме того, у него не было военного и административного опыта, римское население знало его только как сына Германика. Но почти через два десятилетия после смерти Германика от его большой клиентелы почти ничего не осталось. При своем вступлении во власть Гай опирался не на сенат, а на преторианского префекта Макрона. Он с самого начала решил использовать Макрона только как инструмент, в то время как сам Макрон надеялся занять то же положение, что Агриппа при Августе, а позже Бурр при Нероне.

Человек, который еще в 31 г.н.э. воспользовался падением Сеяна, справился с ситуацией, сложившейся после смерти Тиберия. Разослав послания к войскам, Макрон подготовил приход Гая к власти. Как только 16 марта 37 г.н.э. умер Тиберий, находившиеся в Мизенах преторианцы провозгласили Гая императором. Кроме войск, клятву верности новому претенденту на принципат принесло население Италии. Речь шла о клятве повиновения Гаю Цезарю Германику — таково было официальное имя нового принцепса. Позже Гай заставил приносить эту клятву ежегодно, чем превратил ее в формальность.