Чтение онлайн

В центре неба — останься! —

тибетская девушка понимает так: «Не покидай, любимая, меня!»

В лирике Цанджан — джамцо говорится о чувствах прямо:

Он шляпу на голову надел,

Косу на спину закинул.

«Счастливого пути», — сказала она.

«Счастливо оставаться», — сказал он.

«Это — горе», — сказала она.

«Скоро встретимся», — сказал он.

Народная лирика Тибета включает много песен, которые стали лирическими в процессе бытования, а песни Цанджан — джамцо создавались сразу как лирические. Любовь, верность, измена — содержание большинства стихов поэта. Они правдивы и жизненны. Явственно ощущается, что автор считает любовь основой человеческой жизни. Правда, о счастливой любви он не говорит. Трудно определить причину такого пессимизма. Возможно, определенную роль здесь сыграл неизжитый им до конца буддийский взгляд на жизнь как на «обитель горя и страданий, слез и печали». А может быть, это ощущение фатальной невозможности простого человеческого счастья усиливалось сознанием полной нереальности любви для далай — ламы, главы буддийской школы, истово исповедующей безбрачие и отказ от земных радостей:

Время цветов прошло,

И бирюзовой пчеле его не жаль.

Когда судьба разлучит меня с любимой,

Мне тоже должно быть не жаль.

Для лучших стихов Цанджан — джамцо характерно употребление параллелизмов, которые строятся на сопоставлении или противопоставлении человеческих чувств и мира природы:

Сквозь горные вершины востока

Проглядывает белая луна.

Лицо юной девушки

Чудится, чудится мне.

Эти параллелизмы — результат влияния тибетского фольклора, в котором они широко распространены. Но Цанджан — джамцо пользуется параллелизмами реже, чем в фольклоре.

Влияние народной поэзии заметно как в краткой, но выразительной афористичности стихотворения Цанджан — джамцо, так и в выборе сравниваемых образов:

Дикую лошадь, бежавшую в горы,

Можно поймать арканом.

Если любимая разлюбила,

И волшебством ее не удержишь.

Любовь приходит и уходит, она не может быть вечной. И нет в мире силы, способной ее вернуть.

Лирический герой Цанджан — джамцо считает, что непостоянство, быстротечность чувства любимой — такое качество, которое скорее принадлежит миру природы, чем человеку.

Моя любимая, которую я знаю с детства,

Не из породы ли волков?

Волк всегда убегает в горы,

Если и дашь ему много мяса.

или:

Не женщина — мать этой девушки,

Рожденной, может быть, персиковым деревом.

Любовь ее проходит быстрее,

Чем увядают его цветы.

Иногда прием противопоставления используется для возвышения образа любимой:

Лицо ламы, которого пытаюсь вспомнить,

Я не вижу.

Лицо любимой, которую я не вспоминаю,

Я вижу ясно и четко.

Стихи могут строиться на обращении:

Старая, старая собака!

Ты — умнее людей:

Не говори никому, что я ушел в ночь,

Не говори никому, что я вернусь днем.

Многие стихи это — лирические воспоминания, пронизанные меланхолией и сожалением о недоступности далекого счастья.

Я отправился искать любовь в полночь,

И снег падал в темноте.

Тогда я жил в Лхасе,

Я — Цанджан — джамцо!

Язык лирики VI Далай — ламы прост, ясен, сдержан и выразителен. Эпитеты, сравнения употребляются экономно, с чувством такта.

Лирическая поэзия, несомненно, существовала в Тибете и до Цанджан — джамцо, но она была преимущественно фольклорной. Лирика VI Далай — ламы — первое вторжение любовной лирики в письменную литературу, скованную религиозно — проповедническими установками. Распространяется эта поэзия в письменном виде, но более всего устно.

В творчестве тибетских писателей XVIII–XIX вв., создавших литературу религиозно — дидактическую, пока не найдено продолжения поэтической традиции Цанджан — джамцо. Можно лишь предположить, что когда — нибудь будут обнаружены и другие свидетельства существования и развития лирической поэзии в Тибете.

Глава 6. Монгольская литература

А. Д. Сазыкин

В XVIII в. монгольские литераторы в основном продолжали и развивали традиции, сложившиеся в период конца XVI–XVII вв. По — прежнему, наибольшее внимание уделялось переводу и изданию сочинений буддийского содержания.

Активная и долговременная деятельность монголов по распространению буддийской литературы, возобновленная по инициативе и при поддержке монгольских феодалов, нуждавшихся в идеологической основе утверждения своей власти для воссоздания единого монгольского государства, в XVIII в. получила нового могущественного покровителя и донатора в лице маньчжурских императоров.

К началу XVIII в. уже завершились неудачные попытки возрождения единой Монголии, и вся страна, за исключением западных монголов (ойратов), попала под власть маньчжурских правителей Китая. Маньчжуры быстро оценили значение буддизма в деле покорения монголов, и, благодаря поддержке маньчжурских императоров, буддийская церковь в Монголии довольно скоро превратилась в богатейшего владетеля и могущественную силу, распространившую свое влияние уже не только на южных, но и на северных монголов. В то же время быстро росло и число образованного монгольского чиновничества, призванного проводить политику цинского Китая в Монголии. Все это, разумеется, не могло не отразиться на характере развития монгольской литературы.

В XVIII в. летописание стало все заметнее отходить от первоначальной историко — литературной традиции, характерной для летописей XIII в. и возобновленной монгольскими историографами XVII в. Ее место прочно занимает новая феодально — буддийская историография, летописи монгольских авторов XVIII в. приобретают по существу историко — генеалогический характер, по образцу тибетских исторических трактатов.

На протяжении XVIII столетия появилось несколько подобных сочинений, таких, например, как «Золотое колесо с тысячью спиц» («Алтан хурдун минган хэгэсуту»), написанное в 1739 г. ламой Дхармой, «Течение Ганга» («Гангайин урусхал»), составленное в 1725 г. ламой Гомбоджабом, «Золотой свод» («Алтан тобчи») ламы Мэргэн Даянчи Гэгэна (1765) и ряд других. Они составлены по одной и той же схеме. Начинается летописание со времени образования Вселенной и появления жизни на земле. Затем следует история первых царей Индии и распространения там буддизма. После этого повествуется о тибетских царях и о победах буддизма в Тибете и только потом уже описывается (довольно кратко) история монгольских ханов.