Чтение онлайн

Пока какой-нибудь оратор, отчаянно потея в шерстяном костюме, пытался выдать оригинальную поминальную речь, в дальних концах зала на него не обращали ни малейшего внимания. Люди собирались небольшими группками и старались для виду сохранять приличествующие случаю скорбные гримасы, но говорили о всяких житейских мелочах, обсуждали последние новости – в основном, стоили предположения о предстоящем сообщении насчет «дыхания Дракона»; как никак, это была одна из самых необычных загадок планеты. Шептались и об аварии Иволги, но гораздо реже: официально объявленная причина – внезапная остановка сердца – большинство любопытствующих удовлетворила, а конспирологические и запутанные версии не вызывали особого доверия.

Абрамцева сидела во главе стола рядом со Смирновым, выслушивала славословия в адрес Дениса и соболезнования в свой и не показывала виду, насколько ей претит приторный пафос происходящего; Давыдов в который раз поразился ее выдержке. Сам он отговорил положенную речь в самом начале, выпил обязательную стопку и выбрался из-за стола.

Около получаса он бродил по набитому людьми залу, слушая разговоры и здороваясь со знакомыми. А после, убедившись, что его никто не ищет и никто, включая уже заметно захмелевшего Смирнова, не обращает на него внимания, украдкой кивнул Абрамцевой – в надежде, что она правильно поймет его отсутствие – и ушел.

После шумного зала коридоры базы встретили его тишиной и спокойствием.

Первым делом он поднялся в комнату отдыха пилотов и взял из шкафа Абрамцева магнитную карточку-пропуск. Его собственная еще не была перекодирована, но Денис не любил брать лишних вещей с собой в кабину, а в суматохе последней недели никто не вспомнил, что карточку покойного комэска – с высшим уровнем допуска – необходимо аннулировать.

Выйдя из комнаты отдыха, Давыдов неторопливо, окружным путем направился в научный корпус. Дорогой ему никто не встретился: все старшие сотрудники были на поминках, остальные сидели по кабинетам, либо загруженные неотложной работой, либо тихо занимаясь личными делами, избавленные от необходимости изображать «рабочий процесс» перед руководством. В лаборатории кибернетиков Давыдов тихо прошмыгнул мимо двери, за которой сидела пара дежурных; по карточке Абрамцева он прошел в зал, где располагалась имитационная установка, заблокировал за собой дверь и через терминал вывел из режима ожидания лабораторный компьютер. Загудела, набирая обороты, система охлаждения. Давыдов замер на минуту, опасаясь, что выдал себя – но сотрудники были слишком заняты; или посчитали, что вернулся Белецкий.

Вспомнив о главном инженере, Давыдов нахмурился. Действовать за спиной у друга ему претило, но тот бы не одобрил его методов – а, может, нашел бы и другие возражения; но действовать было необходимо, действовать скрытно, но быстро и решительно. Оставить все, как есть, значило, как страус, спрятать голову в песок.

Со стендом и имитационными программами Белецкий обращаться его научил – и его, и Абрамцева.

– Страус тоже птица. А горы не любят птиц, – пробормотал Давыдов, настраивая программу. – Но страусы не прячут головы в песок, это всего лишь фигура речи, поговорка… как про то, что горы не любят птиц. Это люди могут любить или не любить; люди и животные, что стали подобны нам, или машины, созданные нами по своему подобию. А горам плевать. Планете плевать. Космосу плевать – на птиц, на тебя, на нас, на все на свете. Согласна?

Иволга, пока еще слепая и глухая, осталась к его рассуждениям совершенно равнодушной.

Загрузка имитации полета на Хан-Арак и отключение записи заняло у Давыдов немногим меньше четверти часа. Когда все было готово, он поднялся в кабину и нажал кнопку запуска.

– Доброе утро, Слава, – мелодично поздоровалась Иволга. Черно-золотая голограмма вращалась над проектором по часовой стрелке. – Маршрут?

– Доброе, Птица. Хан-Арак, – сказал Давыдов. – Готова?

– Конечно.

Давыдов начал подготовку к «взлету».

За звуконепроницаемым стеклом кабины лабораторный компьютер генерировал огромные массивы данных каждую секунду: Иволга улавливала несуществующую вибрацию от двигателя, «видела» рассвет и делала первые поправки на шквалистый боковой ветер; она не имела возможности отличить имитацию от настоящего полета. Пилот в режиме имитации мог ориентироваться только на приборы, навигационные табло и маленький экран, на котором визуализировались загружаемые в систему данные – однако он больше отвлекал, чем помогал. Во многих отношениях безошибочно «отлетать» имитацию было сложнее, чем пройти маршрут по-настоящему. Среди курсантов на Земле имитационную установку-тренажер, «ИУ», между собой называли Иди-Убейся: большинство терпеть ее не могли. Но Давыдову работать с ИУ нравилось. Каждый раз, садясь за тренажер, он как будто обманывал время и отправлялся в детство. В воздухе его всегда сдерживал страх перед необратимой и фатальной ошибкой, а имитация была своего рода игрой – и это чувство разжигало обычно не свойственный ему азарт. Согласно комплексному анализу данных Иволги и Волхва, Давыдов единственный из всех работавших с ИУ летчиков на Дармыне – не считая Абрамцева, который в принципе почти не допускал оплошностей – при имитации принимал намного меньше неоптимальных или неверных решений, чем в воздухе. Абрамцев еще шутил, что некоторым, как искинам, пригодился бы автоматический тестовый режим…

Но этот «полет» разительно отличался ото всех других. Что несколько мешало работе, однако, Давыдов надеялся – это же и придаст имитации убедительности. Каждая мышца его тела едва не разрывалась от колоссального внутреннего напряжения.

– Если нам разрешили вылет, то причина аварии установлена, – заметила Иволга. Они уже поднялись на достаточную высоту, где непогода стихла; приборы больше не требовали от пилота полного внимания. – Не хочешь рассказать?

– Официальная причина – сердечный приступ. Неофициальная – самоубийство, – сказал Давыдов, надеясь, что голос не выдаст его волнения.

– В самом деле? – Изумления в голосе искина прозвучало чуть больше, чем было необходимо. – Ты в это веришь?

– Сначала не верил. Теперь – верю, – сказал Давыдов. – Но не уверен насчет причины. Скажи мне, Птица: сможет ли всемогущий бог создать камень, который не сможет поднять?

– Бог – едва ли, а человек уже справился: твой вопрос и есть тот камень. Тот самый камень, который похож на сало. – В голосе Иволги Давыдову послышался смех.

Иногда она своей манерой рассуждения до дрожи напоминала Валентину Абрамцеву, отчего в другие моменты разница между ними делалась еще более заметна.

Они уже «летели» над сопками.

– Камень, который похож на сало – это же из «Голема» Майринка? Не припомню, чтобы обсуждал его с тобой, – сказал Давыдов. – Эта вещь не по мне. Игорь, что ли, тебе его загрузил?

– Денис. А тебя тогда не было, – ответила она. – Высоковато идем: сбрось сто тридцать.

– Ну и каков же был итог вашей беседы? – спросил Давыдов, игнорируя ее замечание.

– Голем есть идея, воплощенная в средстве: как и другие земные мифы, он актуален и поныне.

– С этим не поспоришь.

– Слава, сбрось высоту! – повторила Иволга уже настойчивее. – И забирай на три часа, по курсу «дыхание».

Предупреждение о шарах Давыдов заметил и сам – но оно его не волновало. На визуализационном экране возможно стало разглядеть Хан-Арак; Давыдов взглянул на него мельком – и, заложив крутой вираж, повернул на восток к долине Мечтателей – живописной группе больших гейзеров, поднимающихся из не менее живописных кислотных озер.

– Абрамцев в свой последний час был зол и расстроен, наверняка. Но я думаю, Птица, есть только одна причина, по которой он мог бросить вертолет на скалы, – сказал Давыдов. – В последние секунды он тебя раскусил: понял, что ты его подставила. Только, предполагаю, не понял – почему. И как тебе удалось обойти программные запреты. Знаешь, Птица, – продолжил Давыдов, игнорируя мигание табло и звукоречевые предупреждения об опасности выбранного курса, – хотя Дэн частенько вел себя с окружающими по-скотски, и о способностях наших, особенно об умственных способностях, мнения он придерживался не слишком высокого – он не был плохим человеком. В миг, когда он понял, что ты намеренно, хладнокровно, хитроумно совершаешь убийство – в его голове не возникло мысли, что мы, недалекие и непрактичные, сами докопаемся до истинных причин катастрофы. Он считал себя обязанным защищать нас, из чувства долга или просто оттого, что дорожил нами; наверное, и то, и другое. Шансы удержать машину в воздухе были исчезающе малы, поэтому, мгновенно оценив обстановку, он сделал выбор: отказался от безнадежных попыток спасти вертолет и постарался забрать тебя с собой, уничтожить – чтобы оградить нас от тебя. Но, думаю, и это не было для тебя сюрпризом. Ты все рассчитала верно, кожух выдержал удар и последовавший взрыв, а ты получила еще одно «доказательство» для срежиссированной тобой истории… Вот такая у меня теория. Как тебе?

– Немедленно смени курс, – сказала Иволга и бесцветным голосом продолжила диктовать необходимые поправки. Они не отличались от тех, что высвечивались на табло.

На минуту Давыдов вынужден был замолчать и полностью сосредоточиться на «полете». Район вокруг долины Мечтателей считался одним из самых сложных: обычно его огибали за много километров.

– Ну как, Птица: ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил Давыдов, найдя, наконец, спокойную зону и «завесив» в ней вертолет. Где-то на краю сознания у него еще оставалось знание о том, что он сидит в кабине ИУ, но это была уже не просто имитация, не просто игра – что-то большее. Всем телом он ощущал дрожь борющийся с ветром машины, чувствовал запах керосина и разогретого железа.