Чтение онлайн

Пока Смирнов ловил воздух ртом, а остальные ошалело переглядывались, поднявшийся Мелихов сам попытался кинуться в драку. Но не преуспел в своем намерении: Каляев с неожиданной ловкостью сделал ему подсечку и прижал к полу.

– Не надо лишних движений, Павел. – Хотя молодой летчик был намного крупнее, Каляев удержал его на месте без особого труда: тот только зашипел от боли в вывернутой руке. – Вы, оба, прекратите! Попытки продолжить драку я буду расценивать как нападение на служащего техинспекции при исполнении.

– Слава, урод, совсем головой двинулся? – прорычал Мелихов, сплюнув кровь. – Шуток не понимаешь. Ладно, инспектор, хватит – не буду я продолжать.

Каляев разжал хватку и выпрямился.

– Засунь свои шутки себе в… – Давыдов стряхнул руку все еще удерживавшего его Кречетова, но отступил назад.

– Сам дурак! Михаил Викторович, а лихо вы меня скрутили. Вы правда техинспектор или законспирированный Джеймс Бонд? – поинтересовался Мелихов, растирая плечо.

– Инспекторам в колониях редко рады, – сказал Каляев. Он дышал тяжелее обычного, но, в остальном, потасовка прошла для него бесследно – не считая чуть помятого пиджака. – Те, кто умеет только заполнять формуляры, долго не живут.

– Давыдов!!! – Багровый от бешенства Смирнов, наконец, обрел дар речи. – Ты забыл, где находишься?!

– Нет, Всеволод Яковлевич. Не забыл. – Давыдов не отвел взгляд.

– Никакие особые заслуги и обстоятельства не отменяют необходимости соблюдать дисциплину, – медленно, чеканя слова, проговорил Смирнов, – Надеюсь, выговор с занесением и отстранение на десять суток от полетов охладят твой пыл.

Давыдов кивнул; наказание было самым мягким, какое он мог получить за публичную, при всем начальстве, драку.

– Мелихов! – Взгляд Смирнова обратился ко второму летчику. – Как здесь закончим, ступай в медчасть и скажи дежурной сестре: если, пока будет обрабатывать ссадину, она нечаянно укоротит тебе язык – я не расстроюсь.

Мелихов обиженно скривился, но в этот раз ему хватило благоразумия промолчать.

– Позвольте вернуться к делу, господа, – сказал Каляев. – По всем имеющимся к настоящему моменту данным мы вынуждены рассматривать самоубийство пилота в качестве основной версии случившегося; скорее всего, она же и войдет в итоговый протокол. Но я не думаю, чтобы ее оглашение в прессе пошло кому бы то ни было на пользу. Кроме того, это было бы не вполне корректно по отношению к памяти покойного и некоторым сотрудникам базы. – Каляев встретился взглядом со Смирновым. – С моей точки зрения, стоит объявить о внезапной остановке сердца, потере пилотом сознания вследствие перегрузки или чем-либо столь же правдоподобном и непроверяемом. Думаю, коллеги из авианадзора, – Каляев посмотрел на капитана Цибальского, – поддержат мою инициативу. Хотя формальных причин засекречивать результаты работы нашей группы нет, в данном случае эта мера вполне разумна и оправданна.

– У меня нет полномочий принять решение о степени секретности: я должен доложить начальству, – сказал Цибальский. – Но со своей стороны предложение господина инспектора горячо приветствую.

– Я ослышался, или вы, господин инспектор, предлагаете нам нарушить закон? – недоверчиво спросил Кречетов.

– Вы не ослышались. – Каляев внимательно взглянул на него, затем на Смирнова. – Кроме этических соображений, есть и практические. Я изучал местную прессу. Репутация Дениса Абрамцева на Шатранге такова, что многие скорее поставят под сомнение выводы комиссии, чем его преданность делу. Журналисты начнут выдумывать и тиражировать различные конспирологические версии. Это подорвет авторитет руководства базы и колониальных властей, что косвенно – однако, неизбежно – увеличит вероятность различных аварийных ситуаций в будущем, а поскольку самая суть моей работы в том, чтобы их предотвращать… Порой, я бываю невнимателен, и некоторые несущественные нарушения законаиногда остаются мной незамеченными.

– Благодарю за готовность войти в наше положение, – сказал Смирнов. – Мы с капитаном Цибальским обсудим ваше предложение с генштабом. По сути дела еще кто-нибудь желает высказаться?

Желающих не нашлось.

– Последний на сегодня вопрос, – обратился Смирнов к начальнику дармынской медчасти, который докладывал результаты экспертизы. – Теперь, полагаю, мы можем утвердить дату похорон?

– Да, – подтвердил медик, немало озадаченный всем, что ему пришлось увидеть и услышать. – Разумеется.

Все расходились мрачные и подавленные, даже капитан Цибальский, который, несмотря на предвкушение скорого завершения дела и отъезда, заразился общим настроением.

Давыдов, направляясь к двери, остановился рядом с Каляевым.

– Спасибо.

– Не за что. – Каляев взглянул на него снизу вверх. Давыдов не уходил. – Что-то еще?

– Почему бы вам просто не оставить нас в покое?

– Моя невнимательность касается только несущественных моментов. А то, что здесь происходит – более чем существенно: думаю, в этом и вы со мной согласитесь.

Давыдов кивнул:

– Похоже, что так.

– Вы должны помочь мне установить настоящую причину, – сказал Каляев.

– Про то, что есть долг, вам следовало бы поговорить с Абрамцевым, будь он жив. – Давыдов развернулся на каблуках и вышел вон.

Позже Мелихов извинился и даже просил Смирнова отменить наказание или разделить «по справедливости», но тот отказал:

– Драки затевать, Паша, уставом запрещено. А дураком быть – нет.

Мелихов, верный себе, ухмыльнулся.

– Так запретите!

Смирнов только поморщился.

– Давыдов теперь командир эскадрильи: пусть сам как хочет, так с тобой, дубиной стоеросовой, разбирается. А от меня отстаньте. Все, свободен!

– Только вы бы ему напомнили, Всеволод Яковлевич, – Мелихов обернулся в дверях, – что он теперь комэск. А то он, кажется, запамятовал.

– Кому сказано, вон! – рявкнул Смирнов. Но когда за Мелиховым закрылась дверь, пробормотал себе под нос:

– Надо будет, напомню.

Однако напоминать Давыдову ничего не требовалось.

***

Утром в день похорон невидимый шар солнца расцвечивал облака в золото-коричневые тона. Необычно хорошая погода после стольких пасмурных дней казалась издевательством.

Кладбище при Дармыне было немаленькое: постройка базы и первые полвека на планете недешево обошлись колонистам.

Прощание и погребение прошли милосердно быстро, но официальные поминки Смирнов вынужден был устроить с размахом. Пришлось отвести под них главный конференц-зал базы, и все равно за столами хватило места не всем. Абрамцев мало с кем общался тесно, однако был человеком известным: в зал, кроме сотрудников, набились окружные чиновники, военные, авиаторы-любители, журналисты и просто случайные люди. Мужчины в строгих костюмах и женщины в закрытых черных платьях – все вместе они напоминали стаю галдящих ворон.

«Но на Шатранге нет ворон», – подумал Давыдов. – «Горы не любят птиц. И этих клоунов они едва ли стерпят долго».

От маленькой языческой церемонии в Драконьем Гнезде происходящее в конференц-зале отличалось разительно. Шатрангцы стремились вспомнить и сказать что-то об умерших, здесь – люди старались показать себя, и это, подумал Давыдов, тоже своего рода религия: религия многозадачности и практичности. Жизнь продолжалась; поминки были таким же светским событием, как гастроли оркестра или ежегодный торжественный бал в доме правительства.