Чтение онлайн

— Ты приехала сюда по приказу его родителей, — спокойно продолжала я, чувствуя, как диктофон в складках платья ловит каждое её слово. — Они пообещали тебе место в семье, если вернёшь блудного сына?

Вероника расхохоталась. В этом смехе не было ни капли той мелодичности, которой она очаровывала Артёма в лесу. Это был сухой, неприятный звук.

— Родители? Эти напыщенные индюки Воронцовы? Да мне плевать на их планы! — Она вскинула подбородок. — Они думают, что используют меня, чтобы вернуть своего «идеалиста». Но я играю в свою игру, детка. Артём — мой единственный билет обратно в ту жизнь, которой я заслуживаю. Моя семья на грани банкротства, отец заложил дом, мама в долгах у всех ювелиров Москвы. Если я не выйду за Воронцова, я закончу на панели или в захудалом офисе.

Она начала мерить комнату шагами, её несло. Когда такая женщина, как Вероника, чувствует превосходство, она теряет бдительность.

— Ты думаешь, мне нравится эта вонь? Этот навоз? Эти тупые рожи местных жителей? — Она обвела комнату пренебрежительным жестом. — Меня тошнит от каждого вздоха здесь! Но я дотерплю. Я заставлю его вернуться. А если он упрётся… что ж, у меня есть безотказный план.

Она подошла ко мне почти вплотную. Её дыхание, пахнущее дорогим вином (видимо, из заначки в чемодане), коснулось моего лица.

— Артём — благородный дурак. Он рыцарь. А рыцари никогда не бросают женщин в беде. Особенно если эта беда — беременность.

Я заставила себя не вздрогнуть.

— Ты хочешь привязать его ребёнком?

— Хочу? Я это сделаю! — Вероника торжествующе улыбнулась. — Несколько ночей «утешения» после моих очередных «приступов» в лесу, немного удачи — и вуаля. Он женится на мне, даже если будет ненавидеть. Он никогда не оставит своего наследника гнить в этой глуши. А как только мы подпишем брачный контракт и я получу доступ к его счетам — прощай, деревня!

Она наклонилась к моему уху, и её голос стал ледяным шёпотом:

— А ребёнок… господи, Арина, не будь наивной. Дети — это проблема нянек. Я сдам его в лучший частный сад в Швейцарии, как только он научится ходить. Мне не нужен «наследник фермы», мне нужны деньги Воронцовых. И ты мне в этом не помешаешь. Ты — просто эпизод. Грязный, пыльный эпизод в его жизни.

Я смотрела в её глаза и видела бездну. В ней не было ни любви к Артёму, ни капли сострадания к будущему существу, которое она собиралась использовать как заложника. Это была чистая, концентрированная жадность.

— Ты чудовище, Вероника, — тихо сказала я.

— Я — реалистка, — она отстранилась, поправляя волосы. — И я победила. Артём сейчас там, на пастбище, думает о «несчастной лесной девочке». А ты стоишь здесь в своём старом платье и пытаешься меня судить. Уходи, Арина. Твоё время вышло.

Я ничего не ответила.

Я молча развернулась и вышла из комнаты, чувствуя на спине её самодовольный взгляд.

Выйдя на улицу, я вдохнула прохладный воздух. Мои руки дрожали, но не от страха — от брезгливости. Я достала телефон и выключила запись. Пять минут тридцать две секунды. Пять минут, которые разрушат жизнь Вероники и спасут Артёма.

Я не побежала к нему сразу. Я знала: такой удар нужно наносить в правильный момент. Сейчас он был на взводе, он сочувствовал ей. Мне нужно было дождаться вечера. Вечера, когда маски окончательно упадут.

Я шла по деревне, и моё синее платье уже не казалось мне боевым доспехом. Оно казалось саваном для той жизни, которую я когда-то считала желанной. Вероника показала мне, кем я могла бы стать, если бы не этот навоз, не этот лес и не этот суровый, честный человек, который сейчас строил наше будущее.

Глава 28

Вернувшись домой, я первым делом сняла синее шелковое платье. Оно казалось мне теперь чужой кожей, доспехами, которые выполнили свою задачу и больше не были нужны. Я аккуратно сложила его обратно в сундук, смыла боевой макияж и надела свою привычную льняную рубашку и мягкие домашние штаны. В зеркале снова была Арина — та, что научилась печь хлеб и ценить тишину.

Я принялась за дела. Начистила картошки, поставила её жариться с грибами, которые дед собрал утром на опушке. Дом наполнился уютными, земными запахами. Я накрыла стол чистой скатертью, поставила кувшин с молоком. Я хотела, чтобы Артём вернулся не в «проблемную зону», а в настоящий дом.

Он приехал поздно, когда за окнами уже густо синела ночь. Уставший, с серыми тенями под глазами, пахнущий сеном, потом и дизелем. Он тяжело опустился на лавку у входа, стягивая сапоги.

— Ну и день… — выдохнул он, глядя на меня. — Прости, Арин. За всё. Я знаю, что между вами с Вероникой искрило. Я… я просто запутался. Столько всего навалилось — пожар, стройка, родители… Она казалась такой беззащитной. Ты же знаешь, я не мог пройти мимо.

Я подошла к нему, мягко коснулась его плеча.

— Мой руки, Артём. Сначала ужин. Разговоры потом.

Я ухаживала за ним так, как привыкла за эти месяцы: подкладывала лучшие кусочки, подливала чай, не задавала лишних вопросов. Я видела, как он постепенно расслабляется, как разглаживаются морщины на его лбу. Дом лечил его, а моя забота была тем самым бальзамом, который ему был необходим.

Когда тарелки опустели, а в доме воцарилась та самая звенящая, теплая тишина, я достала из кармана диктофон и положила его на стол между нами.

— Артём, — сказала я тихо, но уверенно. — Я не хочу с тобой спорить. Я не хочу оправдываться или обвинять тебя в том, что ты веришь людям. Но я хочу, чтобы ты знал, ради чего всё это затеяно. Послушай. Просто послушай.

Я нажала на кнопку «Play».

В тишине кухни раздался голос Вероники. Сухой, надменный, лишенный всякой нежности. Каждое её слово — о фальшивых украшениях, о ненависти к деревне, о «благородном дураке» Артёме и о плане с беременностью ради денег — било по комнате, как удары хлыста.

Артём слушал неподвижно. Его лицо застыло, превратившись в каменную маску. Когда запись дошла до слов о ребёнке, которого она «сдаст нянькам», он зажмурился и обхватил голову руками, сцепив пальцы в замке.

Запись закончилась. Тишина после неё казалась невыносимо тяжелой, грязной.

Артём долго не поднимал головы. Его плечи подрагивали, словно от озноба.

— Боже… — прошептал он наконец, и его голос был полон такой бесконечной горечи, что мне захотелось его обнять. — Какая грязь. Какая страшная, холодная грязь. А я… я ведь жалел её. Я думал, ей больно.