Чтение онлайн

«Кто это?» — немой вопрос Артёма эхом отразился в моей голове. Он не знал, что за человек стоит перед нами, но его инстинкты, так хорошо настроенные на выявление любой угрозы, сработали безошибочно.

«Наверное, из городских кто-то. Может, за молоком», — его предположение было таким абсурдным, что мне стало смешно, но смех застрял в горле. Никто из «городских», кто приезжал сюда по делам, не выглядел так.

Я не могла стоять и смотреть. Сердце, которое после рождения Сережи стало таким уязвимым, как никогда, требовало понять, что происходит. Я осторожно приложила ладонь к теплой щечке сына, который спал в моей руке, и пошла от машины, направляясь к бабушкиному крыльцу. Артём последовал за мной, его взгляд был напряжен, он явно ощущал мое беспокойство.

У калитки незнакомец уже стоял, как полноправный хозяин. Он толкнул ее без церемоний и направился прямо к дому, будто именно сюда его привели все дороги мира. Он оглянулся на нас, и его взгляд скользнул по Артёму, задержался на мне, а потом — на ребенке в моих руках. В этой секунде я почувствовала, как по спине пробежал холод. В его глазах было что-то знакомое, что-то отчаянно-нищее, и вместе с тем — неуловимое хищное.

Он еще секунду постоял и быстро пошел прямиком к крыльцу дома. А затем, почти не задерживаясь, скрылся внутри прихожей.

Тревога не просто поселилась у меня внутри — она впилась в рёбра острыми когтями. Я оставила Артёма с Серёжей на крыльце, а сама почти бегом направилась внутрь дома бабушки. Но у самой двери я резко затормозила. Дверь была приоткрыта, и из прохладной тишины прихожей донеслись голоса. Один — сухой, надтреснутый от возраста голос бабушки. Второй — хриплый, прокуренный, с какими-то неприятными, «лающими» интонациями.

Я замерла в полумраке сеней, затаив дыхание. Сердце колотилось в самое горло.

— Надежда Михайловна, маменька, ну чего вы в самом деле?

Я стояла как громом пораженная. Какая, к чертям собачьим, «маменька»? У дедушки и бабушки было трое детей. Старший сын умер во младенчестве — его унесла какая-то лихорадка. Средняя дочь погибла в юном возрасте. По роковому стечению обстоятельств, она купалась в реке и ее ноги свела настолько сильная судорога, что она быстро пошла ко дну. Подружки, что купались вместе с ней, ничем не смогли ей помочь.

Оставалась последняя дочь — моя мама. Но и она не долго прожила. В двадцать два года она умерла при родах когда на свет появилась я. Больше у бабушки и дедушки никого не было. Только я.

Тут мое сердце кольнули воспоминания о том, как я бросила стариков и уехала за красивой жизнью. А ведь я была их единственной надеждой и отрадой. И сколько лет могла жить с ними и радовать их. А теперь это время потеряно…

Видимо бабушка ничего не ответила на заявление незнакомца и поэтому он продолжил свой монолог:

— Я же родственник, — вновь донеслось из кухни. — Других родных у меня на всём белом свете не осталось.

— Родственник? — Голос бабушки дрожал, но в нём слышалась несвойственная ей сталь. — Где же ты был двадцать пять лет, «родственник»? Где ты был, когда дочь моя в муках умирала? Когда внучка в школу пошла? Когда мы с дедом спины на огороде гнули, чтобы её на ноги поднять?

— Да я это… там-сям, туда-сюда… Жизнь меня знатно помотала…

— Эх, был бы жив Сергей Кузьмич, он бы тебя к дому на пушечный выстрел бы не подпустил.

— Так нету же его. Я сам слышал.

Повисла короткая, тяжёлая пауза. Послышался скрип старой табуретки.

— Михайловна, маменька, ну ты же добрая. — Продолжал увещевать «родственник». — Ты же не можешь на меня всю жизнь зло держать?

— А что, тебя добром привечать надо? Где ты все эти годы был, я тебя спрашиваю?

— Там, куда добрых людей не пускают, — глухо ответил мужчина. — Жизнь — штука сложная, Михайловна. Ошибся, споткнулся… Ну, не суди. Теперь вот вышел. Чист перед законом. Пусти пожить немного, я надолго не задержусь. Оклемаюсь только, осмотрюсь… Не на улице же мне подыхать?

Я не выдержала. Толкнула дверь и вошла в кухню.

Картина была гнетущей. Бабушка стояла у печи, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. А за столом, развалившись так, будто он здесь хозяин, сидел тот самый человек из внедорожника.

Вблизи он выглядел ещё страшнее. Глубокие морщины избороздили серое лицо, под глазами — тёмные мешки. Но больше всего в глаза бросались руки. Огромные, узловатые пальцы были покрыты синими, расплывшимися наколками. На фалангах виднелись какие-то цифры, а на тыльной стороне ладони — оскаленная пасть волка. От него пахло дешёвым табаком, застарелым потом и чем-то казённым, нежилым.

— Кто это, бабушка? — Спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Мужчина медленно повернул голову. Его глаза — мутные, выцветшие, но удивительно цепкие — впились в моё лицо. Он окинул меня взглядом с ног до головы, и мне захотелось немедленно вымыться.

— А вот и хозяйка, — ухмыльнулся он, обнажив желтоватые зубы. — Красавица. Вся в мать.

— Я спрашиваю, кто вы такой и что делаете в этом доме? — Я сделала шаг вперёд, загораживая собой бабушку. — И какие ещё «родственники»? У нас нет никакой родни, кроме тех, кто здесь, в селе.

Мужчина усмехнулся, потянулся к карману за сигаретами, но, взглянув на мой ледяной взгляд, передумал.

— Резкая какая… — пробормотал он. — Михайловна, ты ей не говорила, что ли?

Бабушка молчала. Она смотрела на меня с такой невыносимой жалостью, что у меня засосало под ложечкой. Она словно постарела ещё на десять лет за эти несколько минут.

— Бабуль, — я подошла к ней и взяла за холодную руку. — Зачем ты его слушаешь? Посмотри на него — это же бывший зек. У нас ребёнок в доме, у нас хозяйство! Мы не можем пускать в дом первого встречного, который называет себя «родственником». Пусть едет, откуда приехал. У нас нет места.

— Есть место, Ариша, — прошептала бабушка, не поднимая глаз. — Дедова комната пустует…

— Ты с ума сошла? — Я не верила своим ушам. — Пустить этого… этого волка в дом? Бабушка, очнись! Кто он такой? Почему ты его боишься?

Бабушка подняла на меня взгляд, полный слёз. Её губы задрожали. Она медленно перевела указательный палец на мужчину, который с издевательским любопытством наблюдал за нашей сценой.

— Арина… не гони его, — её голос сорвался на всхлип. — Он говорит правду. Это Геннадий. Твой отец.

Мир вокруг меня качнулся. Воздух в кухне вдруг стал густым и горячим, мне стало нечем дышать. Я посмотрела на человека с волчьей пастью на руке, пытаясь найти в его чертах хоть что-то своё, и почувствовала только одно: дикий, первобытный ужас.

Глава 34

Слово «отец» повисло в воздухе тяжёлым, зловонным комом. Мне казалось, что стены кухни начали медленно сжиматься, вытесняя кислород. Я смотрела на этого человека — Геннадия — и не видела в нём ничего родного. Ни в выцветших глазах, ни в тонких, жестких губах. Только синие татуировки на пальцах, которые теперь казались мне клеймом на всём моём роду.