Чтение онлайн

На другой день, с раннего утра, тот же полицейский участок, охраняемый военною командою, стал вновь окружаться толпой, из которой бросали в часовых камни и яйца и произносили ругань. Капитан этой команды Малявин явился к генералу Макухину, весь, с головы до ног, залитый яйцами, и просил усилить состав команды, которой грозили отобранием ружей; с таким же заявлением, в присутствии моем, явился к генералу Макухину один из пехотных командиров — полковник Хрущов. Явился на площадь вновь губернатор, но не мог отодвинуть толпы от участка, а к помощи войск не приступал. Вызвал пожарную команду другого участка, которая, с появлением ее, моментально, в буквальном смысле сего слова, была уничтожена толпою, бочки поразрублены, лошади повыпряжены и носились вместе с пожарными по площади и улице; пожарные, быв избиваемы, схватясь за топоры, обухами отбивались от наносимых им ударов из толпы, вооруженной каменьями, взятыми из мостовых. После этого, губернатор обратился с просьбой к командующему войсками генерал-адъютанту Карцову [63] о присылке войск на площадь; пока войска собрались в достаточном количестве, шла рота пехоты — и как только она повернулась на площадь и подставила свой тыл, — толпа бросилась на роту, которая бегом, чрез площадь, достигла балаганов, остановилась и, опершись на них, самопроизвольно открыла пальбу из ружей; явилось несколько убитых и раненых, которых толпа понесла к дому губернатора и государственному банку, куда направлены были войска, охранявшие дом губернатора и банк. После этого на площадь прибыл для увещания народа архиепископ Нектарий [64] , убедивший толпу следовать за ним в архиерейский дом для слушания молебствия. Толпа направилась за его экипажем, но по всей Московской улице толпа шла с распущенными красными, революционными флагами и, дойдя до Николаевской площади, бросилась на здание городской полиции и разгромила его так же, как и Михайловский полицейский участок, который в глазах моих был разгромлен так, что остались только одни стены да крыша, а двери, окна, рамы — были совершенно уничтожены, как и все имущество как участковое, так и собственное, принадлежавшее жившим в участке полицейским чинам. Дела городской полиции были выкинуты из здания и носились ветром в листах по Николаевской площади. От здания городской полиции толпа была отогнана выстрелами войск и направилась на молебствие в архиерейский дом, откуда разошлась. От выстрелов пострадало несколько человек. В форме полицейского чиновника, городового — не представлялось возможности выйти на улицу, не рискуя быть избитым или убитым. Я сам видел на площади бывшего харьковского полицмейстера Прожанского [65] в одной изорванной рубахе; мундир и другие принадлежности одеяния были на нем изорваны; на нем болтались клочья его одежды. С приведением войск, главным образом, кавалерии, и с появлением войсковых патрулей на улицах города, на третий день беспорядки затихли и более не повторялись. Беспорядки эти, вновь повторяю и подтверждаю, были безусловно развиты революционерами и представляли из себя опасное зрелище — по последствиям — от толпы в несколько тысяч человек, каковая являлась страшилищем, вооруженным чем попало, а главным образом — каменьями.

По этому делу по высочайшему повелению был командирован в Харьков для исследования беспорядков и их причин — генерал-адъютант Н. В. Мезенцов [66] , впоследствии шеф жандармов, убитый в 1878 году. Каково было заключение по сему делу Мезенцова — мне неизвестно, но думаю, что он этим беспорядкам не придал политической окраски, потому что не стоял в курсе революционного движения вообще, и даже в 1875 году, в разговоре со мною, как будет изложено ниже, отвергал возможность даже прихода революционной партии к террору и возможность покушения на жизнь шефа жандармов, особа которого, по выражению Мезенцова, столь высоко стояла, что была недосягаема; между тем, он же, Мезенцов, первый из шефов лег на смертном одре от кинжальной раны, нанесенной ему днем на улице в столице революционером Кравчинским [67] .

Уход в 1873 году с Дона генерал-адъютанта М. И. Черткова сопровождался, кроме вышеизложенных причин, положительным нежеланием семейства его более оставаться на Дону, а отчасти и его болезненностью. Во время войны с Турциею Чертков состоял в свите при императоре Александре II в Болгарии, откуда был назначен киевским, подольским и волынским генерал-губернатором, и в 1878 году я уже встретился с Чертковым в г. Киеве, состоя в должности начальника киевского губернского жандармского управления, каковая деятельность, в период наступившего в то время тяжело-смутного времени, в особенности в Киеве, вводила меня в постоянные, почти ежедневные соотношения по службе с ним по делам политического характера и событий того времени.

В действиях М. И. Черткова, по отношению к сим делам, устанавливалось бесповоротно: бесспорно беззаветная преданность его престолу, русскому началу, сопровождавшаяся патриотическими чувствами и непоколебимыми стойкостью и твердостью, проявлявшимися во всем, несмотря на то, что он, как он сам говорил, в материальном положении был сильно подорван продолжительною жизнью в С.-Петербурге без должности, вовлекшей его в долги, представительностью службы на Дону, вызывавшей сверхсметные расходы на жизнь, и неопределенностью получаемого им дохода с имений в воронежской губернии, где у него было родовой земли 26 тыс. десятин земли, с овцеводством, приносящей ему дохода до 50 тыс. в год, но неопределенно. К тому же он купил в киевской губернии большое имение Когарлык, до 10 тыс. десятин, с банковским долгом и при посредстве Международного банка. Но затем ему посчастливилось в жизни на моих глазах: явился покупатель, моршанский купец Плотицын, купивший на наличные деньги имение Черткова в воронежской губернии за 1 300 000 рублей, что дало ему полную возможность рассчитаться со всеми долгами и обратить все средства на устройство когарлыцкого имения, земля которого стала повышаться непомерно в ценности из года в год, и арендная плата земли вдвое возросла, так что он последние годы получал до 200 тыс. годового дохода с имения и находящегося в нем сахарного завода.

Это обогащение случайное, счастливое, совершенно изменило характер Черткова, который сделался неузнаваем: дошел до скупости, алчности, мелочности в денежных расчетах, приемах и сделках, которые он вел с евреями, уплачивая им большие куртажные деньги за совершенные сделки по аренде когарлыцкого сахарного завода сахарозаводчиком Л. Бродским.

Вообще, покупка когарлыцкого имения Чертковым уронила его популярность как человека, так и генерал-губернатора, а коштное размежевание с крестьянами когарлыцких земель еще более послужило предметом толков в обществе о том, что он воспользовался своим служебным положением, как генерал-губернатор, при покупке Когарлыка на торгах и допущении коштного межевания земель с крестьянами. Толки эти дошли до С.-Петербурга, откуда был командирован в Киев для собрания секретным путем сведений обер-прокурор сената Иванов [68] . О командировке этой г-на Иванова я узнал таким путем: вечером приезжает ко мне в квартиру тов. прокурора киевской суд. палаты П. И. Дурново [69] , впоследствии министр внутренних дел, и предлагает мне прибыть к обер-прокурору Иванову ночью, для получения от меня нужных ему сведений о Черткове как о генерал-губернаторе, о покупке когарлыцкого имения и коштном межевании, причем г. Дурново добавляет, что г-ну Иванову ко мне ехать неудобно, ибо этим придается нежелательная огласка, а потому неугодно ли мне пожаловать к нему в ночное время в гостиницу. От этого предложения г-на Дурново я наотрез отказался и к г-ну Иванову не поехал. Отказ мой был основан на том, что мне неудобно давать секретные сообщения о действиях генерал-губернатора лицу, мне совершенно неизвестному, что мне неизвестно, кем возложено поручение на г-на Иванова, который не представляет из себя ревизующую особу по высочайшему повелению или особому поручению, что, стоя к Черткову близко как подчиненный и человек, не считаю для себя нравственно-позволительным говорить о нем что-либо, что составляет для него секрет, и что, если г. Иванов имеет надобность во мне, то может сам первый быть у меня и днем, и ночью. На это г-н Дурново, видимо недовольный данным ему мною ответом, добавил мне, что г. Иванов выполняет возложенное на него поручение начальником верховной распорядительной комиссии генерал-адъютантом графом Лорис-Меликовым, от которого я могу получить большие неприятности по службе. На это я, твердо помню, отвечал Дурново, что ни нравственное, ни служебное достоинство не могут меня вести к выполнению его предложения и что не страшусь за последствия. Этим объяснение и закончилось с г. Дурново. К Иванову я не поехал и никаких неприятностей по службе не получил, а Черткову не сказал об этом до конца его жизни. Этот случай характеризует г. Дурново в том отношении, что он принял на себя поручение, не быв даже в исправлении должности прокурора судебной палаты, а что главное, — это то, что он бывал в семействе Чертковых, где был принят хорошо и казался сторонником и преданным человеком Черткова.

Затем вскоре была назначена сенаторская ревизия, по инициативе гр. Лорис-Меликова, в лице сенатора А. А. Половцова [70] , с которым Чертков не сошелся. Отношения между Чертковым и Половцовым были самые обостренные; ревизию эту Чертков счел за оскорбление и оставил должность генерал-губернатора, об увольнении с которой сам возбудил ходатайство.

После оставления должности киевского генерал-губернатора, Чертков два десятилетия занимался хозяйством и устройством когарлыцкого имения. Ему предлагался, как мне говорил, государем императором Николаем II пост финляндского генерал-губернатора, на что он выразил государю, что назначение это поведет, быть может, к нежелательным проявлениям с его стороны резких и твердых начал русской политики в Финляндском крае, от которых он никак отказаться не может по своим взглядам и убеждениям, после чего государь перестал настаивать на принятии им сказанной должности.

Должность варшавского генерал-губернатора Чертков, как он сам мне рассказывал, принял по предложению государя императора Николая II, с полным доверием отнесшегося к прежней его службе, личным дарованиям, опыту и преданности русскому делу в Варшавском крае; Чертков обставил свое назначение личным исходатайствованием у государя независимости и полной самостоятельности по отношению к министрам и к министерствам по делам Царства Польского. На эту должность Чертков вступил, по моему мнению, уже с пошатнувшимся здоровьем; в общем, сам говорил, что более 3–4 часов в сутки не мог работать вследствие наступившего переутомления и, несмотря на такое состояние, уверенно говорил, что справиться с краем легко, по своему опыту, давая от себя общее направление делам чрез главных представителей гражданского и военного отделов, которые вряд ли ставили его о всем в курс дела, не быв сами в курсе дела, что было особенно заметно из рассказов Черткова по управлению краем и по последствиям — после ухода Черткова, который в должности варшавского генерал-губернатора был уже ветхим по годам и возрасту.

М. И. Чертков был почти помешан на представительстве — избрании на должность людей или богатых, или с титулованными фамилиями, что шло положительно в ущерб службы; дарованиями людей и познаниями он не дорожил; предпочитал бездарности, кои умели выставить свою наружную представительность, с богатствами, денежными средствами, графскими или княжескими титулами.

За год-два до смерти Чертков говорил, что он не раз докладывал государю о подготовлении преемника ему на должность варшавского генерал-губернатора. Государь император, прося его не оставлять поста, беречь свое здоровье, между прочим, предлагал ему указать на преемников; Чертков указывал на генерала П. П. Дурново [71] , впоследствии бывшего московским генерал-губернатором, и на графов Игнатьевых; о первом государь отозвался совершенным незнанием его, о генерал-адъютанте гр. Николае Игнатьеве сказал, что он уже окончил всякую свою служебную карьеру, а о генерал-адъютанте графе Алексее Игнатьеве отозвался нерасположенно и несимпатично.

При этом считаю нелишним изложить циркулировавший в г. Киеве рассказ, из Петербурга исходивший, о братьях-графах Николае [72] и Алексее [73] Игнатьевых.

В разговорах один из слушателей спросил: какая разница между братьями Игнатьевыми; ответ последовал, что «первый — все врет», а второй — «иногда только говорит правду».

При этом разговоре Чертков сказал государю, неужели он располагает и имеет в виду назначить генерал-губернатором быв. с.-петербургского градоначальника генерал-адъютанта Клейгельса? [74] На это государь ответил: «Почему же нет?» После чего Чертков замолчал. Мне же Чертков передавал, что, когда Клейгельс был назначен генерал-адъютантом, то старые генералы-адъютанты считали себя обиженными этим, так как они считали недостойным Клейгельса носить генерал-адъютантский аксельбант.

Вспоминаю рассказ Черткова следующий.

В 1900–1901 гг., за обедом, однажды, у государя в присутствии императриц Марии Феодоровны и Александры Феодоровны зашел разговор о настоящем политическом положении и об общем недовольстве действиями министров, вчастую идущих в разрез в докладах по одним и тем же предметам, по коим не согласуются предварительно между собою, чрез что результатом является разъединенность правительственных действий и распоряжений, исходящих иногда от сложившихся между министрами личных неудовольствий, сопровождающихся полною несолидарностью друг к другу. Чертков решился выразить государю ту мысль, что для заглушения недовольства против министров и установления между ними связи, а также добрых отношений, по его мнению, необходимо было бы государю решиться на избрание главы всех министров, в лице одного и первого министра, который бы лично докладывал, в присутствии соответственного министра, дело государю, или же, чтобы личный доклад каждого министра непременно сопровождался присутствием первого министра, который должен быть ознакомляем предварительно с докладом. При этом императрица Мария Феодоровна не изволила одобрить предложенную мысль Черткова, отозвавшись, что избрание первого министра ведет к умалению значения власти императора; государь же император с супругою изволили пройти это предложение молчанием.

Вообще М. И. Чертков представлял собою одного из преданнейших, надежнейших людей престолу и благожелательных правительству; он не дожил до времени нашей внутренней смуты и ужаса переживаемой эпохи самого последнего времени, и за год до смерти своей еще не придавал особого значения общему революционному течению в России, а внутреннее положение в вверенном ему Варшавском крае признавал не только спокойным, во всех отношениях, но даже благожелательным по отношению к России и, главным образом, как он высказывал, потому что Привислянский край находится под твердым его управлением, как администратора. К бывшим его предместникам последних годов он относился с уважением только к одному Гурко [75] , к князю же Имеретинскому [76] и графу Шувалову [77] относился неуважительно, признавая, что они, в общем, ничего не делали, делами не занимались, придерживались популярности среди поляков, а граф Шувалов без церемонии предавался пьянству и оргиям в замке, куда на ужины приглашались актрисы и танцовщицы. Таков отзыв был об этих лицах Черткова, почерпнутый им после установившейся жизни его в Варшаве, от русского служилого люда. Князь Имеретинский водился с женщинами, имевшими влияние на общее управление краем и в назначениях на должности.