Чтение онлайн

Дело о Плотицинских скопцах представляет редкий и в высшей степени интересный материал, который до сих пор еще не использован по документам и чертежам в следственном производстве, находящемся в местном архиве. Дело это я прочитывал поверхностно при встреченной мною необходимости в наведении справки по случаю нижеописанному. Но по этому делу я знаю только то с достоверностью, что денежные капиталы Плотицына были громадны, что они исчезли при его заарестовании и перешли почти целиком к сообщнику его, моршанскому купцу Зелипупину, также бывшему привлеченному обвиняемым к этому делу, но оправданному судом. Вот об этих-то скрытых капиталах при мне только было возбуждено прокурором тамбовского окружного суда Навроцким дело, которое, по предложению министра юстиции графа Палена, было прекращено, потому что обвинение падало на многих высокопоставленных лиц в служебной иерархии и бывшим в командировке из С.-Петербурга в Моршанск, которым платились большие деньги за укрывательство; и все-таки плотицинские капиталы не иссякли, а остались в руках Зелипупина, настолько они были велики.

Этот Зелипупин хотя и был оправдан судом, обвиняясь лишь в распространении скопческой ереси, но о нем состоялось особое высочайшее повеление, в виду вредного его влияния на местное население, о высылке в Вологду под надзор полиции. Но это высочайшее повеление не приводилось в исполнение до 1875 г. под предлогом болезни его.

Пребывание Зелипупина в Тамбове мною было обнаружено совершенно случайно; быв в местном казначействе, я обратил внимание на получение от казны 80 тыс. руб. совершенно на вид простым человеком, неряшливо и бедно даже одетым; после его ухода из казначейства, я спросил казначея ст. сов. Попова о нем и узнал, что это — Зелипупин, состоит подрядчиком по доставке войскам, расположенным в губернии, дров и осветительных материалов уже несколько лет. Справившись об его имени и отчестве, я приказал жандарму Сизову задержать Зелипупина и представить ко мне. Задержанный Зелипупин был отправлен в Вологду, но при задержании откровенно мне объяснил, что укрывательство от административной высылки ему стоило больших денег каждогодно, так как он, в нужное время, осаждался и уездной, и городской полицией, и чиновниками, и частными лицами, знавшими его укрывательство от высылки. В шнуровой книге тамбовской городской полиции о поднадзорных, из которых представлялись выписки об этих лицах жандармскому управлению, была фамилия Зелипупина за несколько лет вытравлена, как оказалось по моему осмотру, почему он жандармскому управлению и не показывался по отчетам в числе поднадзорных.

В 1875 году я был из г. Тамбова командирован в г. Москву в помощь начальнику московского губ. жанд. управления генерал-лейтенанту Слезкину [89] , назначенному особым высочайшим повелением производящим дознание по делу о революционной пропаганде в империи, возникшей в 26-ти губерниях.

По прибытии в Москву, генерал Слезкин возложил на меня тотчас же проверку числа всех арестованных лиц по 26-ти губерниям, не исключая и столичных; арестованных оказалось более четырех тысяч человек, разбросанных по губерниям и частью сосредоточенных, главным образом, в городах: Москве — в тюрьмах и полицейских участках и Петербурге — по полицейским участкам и в здании, находящемся внутри Петропавловской крепости, специально выстроенном для одиночного заключения подследственных политических арестантов во время шефства графа П. А. Шувалова, стоимостью в 350 тыс. руб., с 62 камерами, безусловно удовлетворяющими во всем и гигиеническом отношении.

Проверка арестованных в Москве заставила меня опросить лично каждого из арестованных и выслушать их просьбы и заявления, а затем вызвала громадную, непосильную письменную работу по составлению мотивированных постановлений об аресте каждого лица, чего не было сделано совершенно по упущению московского губернского жандармского управления, а, главным образом, генерала Слезкина и его адъютанта ротмистра Дудкина, которые ограничивались сообщениями телеграммами об аресте лица надлежащим начальникам жандармских управлений, но вслед за депешами не составляли мотивированных постановлений об аресте и таковых не препровождали и не отправляли, через что по некоторым губерниям в законченных дознаниях производствами не значилось ни одного лица под стражею, а между тем таковые были в массе и все числились содержанием за генералом Слезкиным.

Пришлось написать тысячи постановлений, каковые легли на меня и на ближайшего моего помощника майора Чуйкова, который не вынес всей работы, получил развитие чахотки и умер. Составление этих постановлений, несомненно, влекло к ознакомлению со всеми дознаниями, в полноте, по всем 26 губерниям и вещественными письменными доказательствами, относящимися к этим делам, каковых доказательств была груда и масса.

Закончив общую проверку арестованных, я получил поручение, ознакомившись с дознаниями, в С.-Петербурге возникшими и заключавшимися в 31 томе, связать эти дознания с дознаниями, возникшими в 26 губерниях. Труд, возложенный на меня, поистине был гигантский, но я превозмог его, благодаря физическому сложению, молодости, любознательности и настойчивости.

Перебравшись в С.-Петербург с генералом Слезкиным из Москвы и ознакомившись с мельчайшими деталями всего дела и с вещественными доказательствами, кои в двух вагонах были отправлены из Москвы в С.-Петербург, придя к бесповоротному убеждению, что дело необходимо во что бы то ни стало закончить и направить в министерство юстиции как можно скорее, я неоднократно об этом докладывал лично шефу жандармов Потапову [90] и управлявшему III отделением е. и. в. канцелярии Шульцу и настаивал в этом направлении, предлагая, ввиду обширности дела и массы привлеченных лиц, обратить по особо высочайшему повелению все действия дознания в действия предварительного следствия и передать дело на суд, так как все следственные действия жандармских чинов обставлялись и сопровождались присутствием лиц прокурорского надзора, а обращение всех дознаний к предварительному следствию повлечет за собою неизбежно производство следствия на несколько лет. Арестованные будут долгое время томиться под стражей, свидетели частью поумирают, частью не будут разысканы или не возобновят в своей памяти событий и фактов через большой прошедший период времени, и нового не только ничего не внесет следствие в дело, но загубит уже добытые дознанием улики против обвиняемых. Прокуратура с этими доводами не согласилась, и результат вышел такой, что сданные министерству юстиции дознания в мае 1875 г. получили разрешение на суде в сенате октября 18 — января 23 дня 1877/8 года. Насколько было обширно это дело производством, доказывается тем, что мне пришлось скрепить 148 тысяч листов перед сдачей и передать министерству юстиции 240 лиц, содержавшихся под стражей из четырех тысяч человек, и даже более.

По переезде в С.-Петербург и состоя старшим помощником производившего по высочайшему повелению генерал-лейтенанта Слезкина, который, с разрешения шефа жандармов, более проживал в Москве, на меня легло ближайшее выполнение и окончание дознания о 193 обвиняемых.

По приезде в С.-Петербург я остановился в дальнейших арестах и продолжал настаивать на окончании дознания и передаче его в министерство юстиции, чего и достиг, отбросив дальнейшее преследование лиц, появлявшихся обвиняемыми в слабых, против них, уликах и показаниях. До передачи этого дознания мне приходилось все время посвятить тяжелой работе — с 8 час. утра до 11–12 час. ночи — в здании Петропавловской крепости, что мне дало возможность ознакомиться лично с очень и очень многими обвиняемыми и допрашивать их, связывая дознания, произведенные в С.-Петербурге, с дознаниями, возникшими в то время в 26-ти губерниях России.

Мы, жандармы, вместе с прокуратурою несли в то время со всех сторон обвинения и нарекания за медлительность производства дознаний, но были ли мы в этом виноваты? Я думаю и полагаю, что нет, ибо дело было совершенно новое, чрезвычайно сложное, путанное и приходилось собирать справки и сведения с разных концов империи, на что требовалось масса и масса времени.

Арестованные были размещены в С.-Петербурге — в доме предварительного заключения и в Петропавловской крепости (но не в Алексеевском равелине, в котором содержались в то время только двое: Нечаев [91] и Ишутин [92] ), где было в особо выстроенном здании 63 номера, а затем — некоторые по полицейским участкам столиц как в Петербурге, так и в Москве, а остальные — в губернских и уездных тюрьмах.

В арестантском здании Петропавловской крепости содержались более серьезные и важные, которые были подвергнуты строго-одиночному заключению по устроенным камерам; камеры были обставлены удобствами, представляя сухие и теплые помещения; но, несмотря на строго-одиночное помещение, безусловно отражающееся на нравственных и физических силах, содержавшиеся не обнаруживали беспорядков и, в общем держали себя спокойно и при допросах держали себя корректно, сдержанно и безусловно вежливо и воспитанно; за мое время не было ни одного случая, в котором бы выразилась со стороны арестованных грубость или неблаговоспитанность по отношению к жандармским чинам и прокурорскому надзору, хотя и были случаи, кои могли вызвать раздражение со стороны арестованного вследствие последовавшего отказа на просьбы.

Вспоминаю один из этих случаев со мною.

В крепости содержался князь Петр Кропоткин [93] , которого приходилось мне допрашивать по делу; несколько раз, что хорошо помню, князь Кропоткин обращался ко мне с просьбою об отправлении его на излечение в госпиталь или больницу вследствие недомогания, болезненности, каковые вызывали, по его словам, [необходимость] совета с лучшими врачами. На эти просьбы я отвечал отказом, выставляя на вид то, что помещение его в крепости в гигиеническом отношении лучше, чем в госпитале или больнице, и что я готов пригласить и допустить к нему частных врачей для советов, тех, на которых он укажет, на что князь Кропоткин не соглашался, но ни разу не ответил мне резко или сколько-нибудь в раздраженной форме. Отказ же мой следовал из того предположения, что из госпиталя и больницы князь Кропоткин может учинить легко побег, в чем и не ошибся; когда дело мною было сдано и поступило в распоряжение судебных следователей, то, по жалобе князя Кропоткина, он был переведен из крепости в госпиталь на лечение, откуда и бежал за границу.

При этом вспомнил еще один случай, бывший со мною в Москве.

Один из арестованных, К., человек весьма состоятельный, обращался ко мне с неоднократными просьбами разрешить ему воспользоваться частною банею для омовения, для чего просил нанять ему карету, на его деньги, занять отдельный номер в бане на его же деньги и дать в конвой двух жандармов, которые вошли бы с ним в номер бани. На это я не согласился и разрешения не дал. Результат был тот, что К., при свидании с сестрою, передал последней записку, каковая была отобрана, и в ней сообщалось, чтобы подготовить пролетку с быстрою лошадью и со «своим» кучером и, при выходе из кареты в баню, убить конвойных жандармов и дать затем возможность укрыться на пролетке. Неразрешением был предупрежден побег арестованного и убийство жандармов. Справкою в архивных делах возможно восстановить этот факт.