Эту книгу мне когда-тоВ коридоре ГосиздатаПодарил один поэт;Книга порвана, измята,И в живых поэта нет.Говорили, что в обличьеУ поэта нечто птичьеИ египетское есть;Было нищее величьеИ задерганная честь.Как боялся он пространстваКоридоров! ПостоянстваКредиторов! Он, как дар,В диком приступе жеманстваПринимал свой гонорар.Так елозит по экрануС реверансами, как спьяну,Старый клоун в котелкеИ, как трезвый, прячет рануПод жилеткой из пике.Оперенный рифмой парной,Кончен подвиг календарный, —Добрый путь тебе, прощай!Здравствуй, праздник гонорарный,Черный белый каравай!Гнутым словом забавлялся,Птичьим клювом улыбался,Встречных с лету брал в зажим,Одиночества боялсяИ стихи читал чужим.Так и надо жить поэту,Я и сам сную по свету,Одиночества боюсь,В сотый раз за книгу этуВ одиночестве берусь.Там в стихах пейзажей мало,Только бестолочь вокзалаИ театра кутерьма,Только люди как попало,Рынок, очередь, тюрьма.Жизнь, должно быть, наболтала,Наплела судьба сама.
Из старой тетради
Все наяву связалось — воздух самыйВокруг тебя до самых звезд твоих,И поясок, и каждый твой упрямыйУпругий шаг, и угловатый стих.Ты — не отпущенная на поруки,Вольна гореть и расточать вольна,Подумай только: не было разлуки,Смыкаются, как воды, времена.На радость — руку, на печаль, на годы!Смеженных крыл не размыкай опять:Тебе подвластны гибельные воды,Не надо снова их разъединять.
Стирка белья
Марина стирает белье.В гордыне шипучую пенуРабочие руки ееШвыряют на голую стену.Белье выжимает. Окно —На улицу настежь, и платьеРазвешивает. Все равно,Пусть видят и это распятье.Гудит самолет за окном,По тазу расходится пена,Впервой надрывается днемВоздушной тревоги сирена.От серого платья в окнеТемнеют четыре аршинаДо двери. Как в речке на дне —В зеленых потемках Марина.Два месяца ровно со лбаОтбрасывать пряди упрямо,А дальше хозяйка — судьба,И переупрямит над Камой…
«Друзья, правдолюбцы, хозяева…»
Друзья, правдолюбцы, хозяеваПродутых смертями времен,Что вам прочитала Цветаева,Придя со своих похорон?Присыпаны глиною волосы,И глины желтее рука,И стало так тихо, что голосаНе слышал я издалека.Быть может, его назначениеЛишь в том, чтобы, встав на носки,Без роздыха взять ударениеНа горке нечетной строки.Какие над Камой последниеСлова ей на память пришлиВ ту горькую, все еще летнюю,Горючую пору земли,Солдат на войну провожающейИ вд'oвой, как р'oдная мать,Земли, у которой была ещеПовадка чужих не ласкать?Всем клином, всей вашей державоюВы там, за последней чертой —Со всей вашей правдой неправоюИ праведной неправотой.
«Я слышу, я не сплю, зовешь меня, Марина…»
Я слышу, я не сплю, зовешь меня, Марина,Поешь, Марина, мне, крылом грозишь, Марина,Как трубы ангелов над городом поют,И только горечью своей неисцелимойНаш хлеб отравленный возьмешь на Страшный суд,Как брали прах родной у стен ИерусалимаИзгнанники, когда псалмы слагал ДавидИ враг шатры свои раскинул на Сионе.А у меня в ушах твой смертный зов стоит,За черным облаком твое крыло горитОгнем пророческим на диком небосклоне.
Как двадцать два года тому назад
И что ни человек, то смерть, и что ниБылинка, то в огонь и под каблук,Но мне и в этом скрежете и стонеДругая смерть слышнее всех разлук.Зачем — стрела — я не сгорел на лонеПожарища? Зачем свой полукругНе завершил? Зачем я на ладониЖизнь, как стрижа, держу? Где лучший друг,Где божество мое, где ангел гневаИ праведности? Справа кровь и слеваКровь. Но твоя, бескровная, стократСмертельней. Я отброшен тетивоюВойны, и глаз твоих я не закрою.И чем я виноват, чем виноват?
Через двадцать два года
Не речи, — нет, я не хочуТвоих сокровищ — клятв и плачей, —Пера я не переучуИ горла не переиначу, —Не смелостью пред смертью, — тыВсе замыслы довоплотилаВ свои тетради до черты,Где кончились твои чернила, —Не первородству, — я отдамСвое, чтобы тебе по правуНа лишний день вручили там,В земле, — твою земную славу, —Не дерзости твоих страстейИ не тому, что все едино,А только памяти твоейИз гроба научи, Марина!Как я боюсь тебя забытьИ променять в одно мгновеньеПрямую фосфорную нитьНа удвоенье, утроеньеРифм — и в твоем стихотвореньеТебя опять похоронить.
Комитас
Ничего душа не хочетИ, не открывая глаз,В небо смотрит и бормочет,Как безумный Комитас.Медленно идут светилаПо спирали в вышине,Будто их заговорилаСила, спящая во мне.Вся в крови моя рубаха,Потому что и меняОбдувает ветром страхаСтародавняя резня.И опять Айя-СофииКамень ходит предо мной,И земля ступни босыеОбжигает мне золой.Лазарь вышел из гробницы,А ему и дела нет,Что летит в его глазницыБелый яблоневый цвет.До утра в гортани воздухШелушится, как слюда,И стоит в багровых звездахКривда Страшного суда.
Степная дудка
I. «Жили, воевали, голодали…»
Жили, воевали, голодали,Умирали врозь, по одному.Я не живописец, мне деталиНи к чему, я лучше соль возьму.Из всего земного ширпотребаТолько дудку мне и принесли:Мало взял я у земли для неба,Больше взял у неба для земли.Я из шапки вытряхнул светила,Выпустил я птиц из рукава.Обо мне земля давно забыла,Хоть моим рифмовником жива.
II. «На каждый звук есть эхо на земле…»
На каждый звук есть эхо на земле.У пастухов кипел кулеш в котле,Почесывались овцы рядом с намиИ черными стучали башмачками.Что деньги мне? Что мне почет и честьВ степи вечерней без конца и края?С Овидием хочу я брынзу естьИ горевать на берегу Дуная,Не различать далеких голосов,Не ждать благословенных парусов.
III. «Где вьюгу на латынь…»
Где вьюгу на латыньПереводил Овидий,Я пил степную синьИ суп варил из мидий.И мне огнем бедыДуду насквозь продуло,И потому ладыПоют, как Мариула,И потому семьяУ нас не без уродаИ хороша мояДунайская свобода.Где грел он в холодаЛепешку на ладони,Там южная звездаСтоит на небосклоне.