Земля неплодородная, степная,Горючая, но в ней для сердца естьКузнечика скрипица костянаяИ кесарем униженная честь.А где мое грядущее? Бог весть.Изгнание чужое вспоминая,С Овидием и я за дестью дестьЛистал тетрадь на берегу Дуная.За желть и жёлчь любил я этот крайИ говорил: — Кузнечик мой, играй! —И говорил: — Семь лет пути до Рима!Теперь мне и до степи далеко.Живи хоть ты, глоток сухого дыма,Шалаш, кожух, овечье молоко.
«О, только бы привстать, опомниться, очнуться…»
О, только бы привстать, опомниться, очнутьсяИ в самый трудный час благословить труды,Вспоившие луга, вскормившие сады,В последний раз глотнуть из выгнутого блюдцаЛиста ворсистого хрустальный мозг воды.Дай каплю мне одну, моя трава земная,Дай клятву мне взамен — принять в наследство речь,Гортанью разрастись и крови не беречь,Не помнить обо мне и, мой словарь ломая,Свой пересохший рот моим огнем обжечь.
Поздняя зрелость
Не для того ли мне поздняя зрелость,Чтобы, за сердце схватившись, оплакатьКаждого слова сентябрьскую спелость,Яблока тяжесть, шиповника мякоть,Над лесосекой тянувшийся порох,Сухость брусничной поляны, и радиПравды — вернуться к стихам, от которыхТолько помарки остались в тетради.Все, что собрали, сложили в корзины,К на мосту прогремела телега.Дай мне еще наклониться с вершины,Дай удержаться до первого снега.
Явь и речь
Как зрение — сетчатке, голос — горлу,Число — рассудку, ранний трепет — сердцу,Я клятву дал вернуть мое искусствоЕго животворящему началу.Я гнул его, как лук, я тетивойДушил его — и клятвой пренебрег.Не я словарь по слову составлял,А он меня творил из красной глины;Не я пять чувств, как пятерню Фома,Вложил в зияющую рану мира,А рана мира облегла меня,И жизнь жива помимо нашей воли.Зачем учил я посох прямизне,Лук — кривизне и птицу — птичьей роще?Две кисти рук, вы на одной струне,О явь и речь, зрачки расширьте мне,И причастите вашей царской мощи,И дайте мне остаться в сторонеСвидетелем свободного полетаВоздвигнутого чудом корабля,О, два крыла, две лопасти оплота,Надежного, как воздух и земля!
II
Надпись на книге
…Как волна на волну набегает,
Гонит волну пред собой, нагоняема сзади волною,
Так же бегут и часы…
Овидий. Метаморфозы, XV (перевод С. Шервинского)
Ты ангел и дитя, ты первая страница,Ты катишь колесо прибоя пред собой —Волну вослед волне, и гонишь, как прибой,За часом новый час — часы, как часовщица.И все, что бодрствует, и все, что спит и снится,Слетается на пир зелено-голубой.А я клянусь тебе, что княжил над судьбой,И хоть поэтому ты не могла не сбыться.Я под твоей рукой, а под рукой моейЗемля семи цветов и синь семи морей,И суток лучший час, и лучший месяц года,И лучшая пора бессонниц и забот —Спугнет тебя иль нет в час твоего приходаКасатки головокружительный полет.
Песня
Давно мои ранние годы прошлиПо самому краю,По самому краю родимой земли,По скошенной мяте, по синему раю,И я этот рай навсегда потеряю.Колышется ива на том берегу,Как белые руки.Пройти до конца по мосту не могу,Но лучшего имени влажные звукиНа память я взял при последней разлуке.Стоит у излукиИ моет в воде свои белые руки,А я перед ней в неоплатном долгу.Сказал бы я, кто на поемном лугу,На том берегу,За ивой стоит, как русалка над речкой,И с пальца на палец бросает колечко.
Ветер
Душа моя затосковала ночью.А я любил изорванную в клочья,Исхлестанную ветром темнотуИ звезды, брезжущие на летуНад мокрыми сентябрьскими садами,Как бабочки с незрячими глазами,И на цыганской масленой рекеШатучий мост, и женщину в платке,Спадавшем с плеч над медленной водою,И эти руки, как перед бедою.И кажется, она была жива,Жива, как прежде, но ее словаИз влажных «Л» теперь не означалиНи счастья, ни желаний, ни печали,И больше мысль не связывала их,Как повелось на свете у живых.Слова горели, как под ветром свечи,И гасли, словно ей легло на плечиВсе горе всех времен. Мы рядом шли,Но этой горькой, как полынь, землиОна уже стопами не касаласьИ мне живою больше не казалась.Когда-то имя было у нее.Сентябрьский ветер и ко мне в жильеВрывается — то лязгает замками,То волосы мне трогает руками.
Первые свидания
Свиданий наших каждое мгновенье,Мы праздновали, как богоявленье,Одни на целом свете. Ты былаСмелей и легче птичьего крыла,По лестнице, как головокруженье,Через ступень сбегала и велаСквозь влажную сирень в свои владеньяС той стороны зеркального стекла.Когда настала ночь, была мне милостьДарована, алтарные вратаОтворены, и в темноте светиласьИ медленно клонилась нагота,И, просыпаясь: «Будь благословенна!» —Я говорил и знал, что дерзновенноМое благословенье: ты спала,И тронуть веки синевой вселеннойК тебе сирень тянулась со стола,И синевою тронутые векиСпокойны были, и рука тепла.А в хрустале пульсировали реки,Дымились горы, брезжили моря,И ты держала сферу на ладониХрустальную, и ты спала на троне,И — боже правый! — ты была моя.Ты пробудилась и преобразилаВседневный человеческий словарь,И речь по горло полнозвучной силойНаполнилась, и слово ты раскрылоСвой новый смысл и означало: царь.На свете все преобразилось, дажеПростые вещи — таз, кувшин, — когдаСтояла между нами, как на страже,Слоистая и твердая вода.Нас повело неведомо куда.Пред нами расступались, как миражи,Построенные чудом города,Сама ложилась мята нам под ноги,И птицам с нами было по дороге,И рыбы подымались по реке,И небо развернулось пред глазами…Когда судьба по следу шла за нами,Как сумасшедший с бритвою в руке.
Под прямым углом
Мы — только под прямым углом,Наперекор один другому,Как будто не привыкли к домуИ в разных плоскостях живем,Друг друга потеряли в давкеИ порознь вышли с двух сторонИ бережно несем, как сон,Оконное стекло из лавки.Мы отражаем всё и всяИ понимаем с полуслова,Но только не один другого,Жизнь, как стекло, в руках неся.Пока мы время тратим, споряНа двух враждебных языках,По стенам катятся впотьмахКолеса радуг в коридоре.
Темнеет
Какое счастье у меня украли!Когда бы ты пришла в тот страшный год,В орлянку бы тебя не проиграли,Души бы не пустили в оборот.Мне девочка с венгерскою шарманкойПоет с надсадной хрипотой о том,Как вывернуло время вверх изнанкойТвою судьбу под проливным дождем,И старческой рукою моет стеклаСентябрьский ветер, и уходит прочь,И челка у шарманщицы намокла,И вот уже у нас в предместье — ночь.
Эвридика
У человека телоОдно, как одиночка.Душе осточертелаСплошная оболочкаС ушами и глазамиВеличиной в пятакИ кожей — шрам на шраме,Надетой на костяк.Летит сквозь роговицуВ небесную криницу,На ледяную спицу,На птичью колесницуИ слышит сквозь решеткуЖивой тюрьмы своейЛесов и нив трещотку,Трубу семи морей.Душе грешно без тела,Как телу без сорочки, —Ни помысла, ни дела,Ни замысла, ни строчки.Загадка без разгадки:Кто возвратится вспять,Сплясав на той площадке,Где некому плясать?И снится мне другаяДуша, в другой одежде:Горит, перебегаяОт робости к надежде,Огнем, как спирт, без тениУходит по земле,На память гроздь сирениОставив на столе.Дитя, беги, не сетуйНад Эвридикой беднойИ палочкой по светуГони свой обруч медный,Пока хоть в четверть слухаВ ответ на каждый шагИ весело и сухоЗемля шумит в ушах.