на главную - закладки - комментарии

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Избранное: Стихотворения. Поэмы. Переводы
на обложку

Тарковский Арсений Александрович
Шрифт:

Из польской поэзии

Адам Мицкевич (1798–1855)

Шанфари

[52]

Поднимите верблюдов на резвые ноги! Покидаю вас, братья, для бранной тревоги. Время в путь. Приторочены вьюки ремнями, Ночь тепла, и луна заблистала над нами. Как в защиту от зноя есть тень у колодца, Так для мужа укрытье от срама найдется, И добро ему, если спасет его разум От лукавых соблазнов и гибели разом. Отыщу я друзей, незнакомых с изменой, Буду рыскать по следу с голодной гиеной, С пестрым барсом и волком охотиться вместе. Нет меж них недоумков, забывших о чести, Тайны друга хранить не умеющих свято И коварно в беде покидающих брата. За обиду они добиваются крови, — Храбрецы! Все же я и храбрей и суровей. Первый мчусь на врага и отставших не кличу, Но стою в стороне, если делят добычу: Жадность тут во главе со сноровкой своею; Я же скромно довольствуюсь тем, что имею, И ни с чьим не сравнится мое благородство, И достойно несу я свое превосходство. Меч за поясом шитым с цветной бахромою… Тот ли лук мой точеный с тугой тетивою, Что, стрелу отпустив, стонет грустно и топко, Словно мать, у которой отъяли ребенка. Не хозяйка мне алчность, что в прахе влачится И, вспугнув жеребенка, доит кобылицу; Я не трус, что за женским подолом плетется И без женской подсказки воды не напьется; Непугливое сердце дано мне: от страха Не забьется оно, словно малая птаха; Я чуждаюсь гуляк, до рассвета не спящих, Завивающих кудри и брови сурмящих. Разве ночь хоть однажды с пути меня сбила, Окружила туманом, песком ослепила? На верблюде лечу — кипяток под ногами, Щебень брызжет, вздымаются искры снопами, И о голоде лютом средь жгучей пустыни Я вовеки не вспомню в надменной гордыне, Утоляю свой голод клубящейся пылью, Чтобы он своему подивился бессилью. Я имел бы, коль в нашем остался бы стане, И еды и напитков превыше желаний, Но душа восстает в эту злую годину И покинет меня, если вас не покину; Жажда мести мне печень скрутила в утробе, Словно нить, что прядильщица дергает в злобе. Я чуть свет натощак выхожу, как голодный Волк, глотающий ветер пустыни бесплодной, За добычей спешащий в овраг из оврага Осторожный охотник, бездомный бродяга. Воет волк. Он устал. Он измучился, воя. Вторит брату голодному племя худое, И бока их запавшие вогнуты, точно Еле видимый в сумраке месяц восточный. Лязг зубов — будто стрел шевеленье сухое Под рукой колдуна иль пчелиного роя Шум, когда он как черная гроздь с небосвода Упадет на решетку в саду пчеловода. Злобно блещут глаза, ослабели колена, Пасть разверста, подобно расщепу полена; Воет волк, вторят волки на взгорье пустынном, Словно жены и матери над бедуином. Смолк — другие умолкли. Ему полегчало, И приятен был стон его стае усталой, Будто в общности голода есть утоленье… Воет снова — и вторят ему в отдаленье. Наконец обрывается жалоба волчья. Чем напрасно рыдать, лучше мучиться молча. Еду, жаждой томимый. За мной к водопою Мчатся страусы шумной нестройной толпою. Не обгонит меня их вожак быстроногий, — Подъезжаю, — они отстают по дороге. Дале мчусь. Птицы рвутся к воде замутненной. Зоб раздут, клюв, над желтой водою склоненный, Служит вестником жалкой их радости. Мнится, На привале, шумя, караван суетится. То в пески отбегут, то опять у колодца Окружают кольцом своего полководца; Наконец, из воды клювы крепкие вынув, Удаляются, точно отряд бедуинов. Мне подруга — сухая земля. Не впервые Прижимать к ее лону мне плечи худые, Эти тощие кости, сухие, как трости, Что легко сосчитать, как игральные кости. Снова слышу призывы военного долга, Потому что служил ему верно и долго. Как мячом, моим духом играет несчастье, Плоть по жребию мне раздирают на части Все недуги, сойдясь над постелью моею; Неотступные беды мне виснут на шею; Что ни день, как припадки горячки, без счета За заботой меня посещает забота; Надо мною, как скопище птиц над рекою, Вьется стая тревог, не дает мне покоя, — Отмахнешься сто раз от крикливой их тучи, Нападает опять караван их летучий… В зной сную босиком по пескам этим серым, Дочь пустыни — гадюка мне служит примером. И в богатстве, и в неге я жил от рожденья, Но возрос — и окутал одеждой терпенья Грудь, подобную львиной; и обувь упорства Я надел, чтоб скользить по земле этой черствой. В жгучий зной без палатки, в ночи без укрытья — Весел я, ибо жизни привык не щадить я. В пору счастья излишеств бежал я сурово, Не был пойман я леностью пустоголовой. Чутким ухом внимал ли я сплетне лукавой? Клеветою боролся ли с чьей-нибудь славой? Я ту черную ночь позабуду едва ли, Столь холодную ночь, что арабы сжигали, Греясь, луки свои и пернатые стрелы, В бой спешил я средь мрака, могучий и смелый; Пламень молний летел впереди как вожатый, Были в свите моей гром и ужас крылатый. Так — вдовство и сиротство посеял я щедро, Ночь меня приняла в свои черные недра, Утром я в Гумаизе лежал утомленный; И бежала молва по стране опаленной, Вражьи толпы шумели, друг друга встречая, Вопрошала одна, отвечала другая: «Вы слыхали, как ночью ворчала собака, Словно дикого зверя почуя средь мрака Иль услышав, как птица крылами взмахнула? Заворчала собака и снова заснула… Уж не Див ли столь многих убил, пролетая? Человек?.. Нет, немыслима ярость такая…» Днем, когда небосвод полыхал, пламенея, И от зноя в пустыне запрыгали змеи, Снял чалму и упал я на гравий кипящий. Мне на темя обрушился пламень палящий, Космы грязных волос залепили мне веки Колтуном, благовоний не знавшим вовеки. Жестко лоно пустыни, лежащей пред нами, Словно кожа щита. И босыми ногами Я ее исходил без воды и без хлеба; Видел скалы я там, подпиравшие небо, И на скалы, как пес, я взбирался по щебню; Видел я антилоп, посещавших их гребни: В белоснежном руне, словно девушки в длинных Белых платьях, стояли они на вершинах; И, пока я взбирался, хватаясь за камни, Стадо их без тревоги смотрело в глаза мне, Будто я их вожатый с рогами кривыми… То крестца своего он касается ими, То, за выступ скалы зацепясь на вершине, Повисает на них в бирюзовой пустыне…

52

Шанфари — арабский поэт-лирик V–VI вв. Изгнанный из родного племени, вел жизнь одинокого кочевника, занимался разбоем. Был захвачен в плен и казнен.

Альмотенабби

[53]

О, доколе топтать мне песчаные груды, За высокими звездами мчаться в тревоге? Звездам ног не дано, не устать им в дороге, Как в степи устают человек и верблюды. Смотрят звезды — и нет у них вежд воспаленных, Как тяжелые вежды скитальцев бессонных, Лица наши обуглены солнцем пустынным, Но не стать уже черными этим сединам. Судия ли небесный к нам будет жесточе Наших дольных, не знающих жалости судей? Я не жажду в пути: дождь омоет мне очи И воды мне оставит в дорожном сосуде. Я верблюдов, не гневаясь, бью в назиданье: Да поймут, что идут с господином в изгнанье. Говорил я верблюдам, пускаясь в дорогу: «Пусть нога подгоняет без устали ногу!» И, покинув Египет, рванулся стрелою, — Джарс и Аль-Элеми у меня за спиною. Конь арабский за мною летит, но покуда Голова его — рядом с горбами верблюда. Знает стрелы дружина моя молодая, Как ведун, что их сыплет на землю гадая. Воин снимет чалму — вьются волосы черной Шелковистой чалмой, на ветру непокорной. Первый пух над губою, — а если нагрянет — Свалит всадника наземь, коня заарканит. Больше жданного воины взяли добычи, Но несытую ярость я слышу в их кличе. Мира, словно язычник, не хочет мой воин, И, встречаясь с врагом, он, как в праздник, спокоен. Копья, в сильных руках заиграв на раздолье, Научились свистеть, словно крылья сокольи, А верблюды, хоть в пене, но жесткой стопою Топчут Рогль и Янем, красят ноги травою. От чужих луговин отдаляемся ныне, Там — на дружеской — мы отдохнем луговине. Нас не кормит ни перс, ни араб. Приютила Дорогого султана Фатиха могила, И в Египте подобного нет на примете, И другого не будет Фатиха на свете. Не имел ни сильнейших, ни равных по силе, — С мертвецами Фатих уравнялся в могиле. Напрягал я мой взор, повторял его имя, — Мир пустым пребывал пред глазами моими. И увидел я снова дороги начало, Взял перо и вступил с ним в былую забаву; Но перо языком своим черным сказало: «Брось меня и мечом зарабатывай славу. Возвращайся ко мне после трудного боя. Меч прикажет — перо не запросит покоя». Так перо наставляло меня в разговоре. Нужно было б от глупости мне излечиться, Не послушался я — и мой разум не тщится Опровергнуть, что сам он с собою в раздоре. Можно цели достичь лишь оружьем да силой, А перо никого еще не прокормило. Если только ты принял скитальческий жребий, Для чужих ты — как нищий, молящий о хлебе. Племена разделяет неправда и злоба, Хоть единая нас породила утроба. Буду гостеприимства искать по-другому, И с мечом подойду я к недоброму дому. Пусть железо рассудит, кто прав в этом споре: Угнетатель иль те, кто изведали горе. Мы надежных мечей не уроним до срока: Наши длани — без дрожи, клинки без порока. Мы привыкнем глядеть на страданья беспечно: Все, что въяве мы видим — как сон, быстротечно. И не жалуйся: каждое горькое слово, Словно коршуна — кровь, только радует злого. Вера прочь улетела и в книгах осела, Нет ее у людского реченья и дела. Слава богу, что мне посылает в избытке И труды, и несчастья, но также терпенье: Я в изгнаньи моем нахожу наслажденье, А другие в неслыханной мучатся пытке… Удивил я судьбу, ибо выстоял гордо, Ибо телом я тверже руки ее твердой. Люди стали слабее метущейся пыли. Жить бы древле, а ныне лежать бы в могиле! Время смолоду наших отцов породило, Нас — никчемных — под старость, с растраченной силой…

53

Альмотенабби — знаменитый арабский поэт X в.

Из туркменской поэзии

Махтумкули (Фраг'u) [54] (XVIII в.)

Изгнанник

Я на родине ханом был, Для султанов султаном был, Для несчастных Лукманом [55] был, Одеянием рдяным был, Жизнью был, океаном был — Жалким странником ныне стал. Для слепого я зреньем был, Для немого реченьем был, Дум народных кипеньем был, Душ влюбленных гореньем был, Пеньем был, угощеньем был — Нищим я на чужбине стал. Я, Фраги, ятаганом был, Я червонным чеканом был, Рощ небесных рейханом [56] был, Над горами туманом был, Был счастливым, желанным был, Был дворцом — и пустыней стал.

54

Фраг'u — псевдоним Махтумкули, букв.: разлученный.

55

Лукман (Лухман) — мусульманский пророк, являвшийся, согласно преданию, также мудрецом и медиком.

56

Рейхан — базилик, душистая трава.

Нашествие

Бежал хозяин лавки; моей торговле Конец пришел до срока. Что делать мне? Разбойник тешит сердце кровавой ловлей В убежище порока. Что делать мне? Муж обернулся трусом, рабы — мужами, Лев обернулся мухой, а мухи — львами, Темница стала домом, часы — веками… Пред полчищами рока что делать мне? Что делать, если сердцу любви не надо? Сорвали кизылбаши [57] завесу ада. Растоптана отчизна — моя отрада, Мой сад — пятой жестокой. Что делать мне? Лежит на пленном слове печать запрета. Невольничьи базары шумят с рассвета. Где честь народа? В саван душа одета И страждет одиноко. Что делать мне? Погублены врагами мои дестаны [58] , Наставники — в темницах. Слезами пьяный, Фраги пытает ветер: где караваны? Один в степи широкой… Что делать мне?

57

Кизылбаши (букв.: красноголовые — от красных шапок, вокруг которых обматывалась чалма) — первоначально так назывались тюрки, поддерживавшие иранцев; позднее прозвище было перенесено на всех жителей Ирана, мусульман-шиитов.

58

Дестан — сказание, поэма.

Судьба

Судьба! Что делаешь, судьба! Свет у меня в глазах мутится; Теснятся под землей гроба, Глотает пленников темница. Судьба, ты вышла на грабеж, В твоей руке сверкает нож; Терзаешь душу, тело жжешь, И некого тебе страшиться. Судьба, где твой попутчик — волк? Мой разоренный край умолк; На пепелищах вражий полк Твоею помощью гордится. Судьба, где брат Махтумкули? Его на пытку повели, Он мертв. Я трепещу в пыли — Тобой подстреленная птица.

Беда

Меня беспощадный преследует рок, Базар мой разграблен, доходы рассеялись. Мой разум под гнетом беды изнемог, Желанья, как вешние воды, рассеялись. Смотрите: я сброшен с весов бытия, Недужна любая кровинка моя. Убийцы пришли в золотые края И приняли власть, и народы рассеялись. Упал на глаза мои сонный туман, Сковал вдохновенные речи дурман. Теплом отдаленный дохнул Дехистан — Те ветры в часы непогоды рассеялись. Фраги! Где крылатые струги твои? С тобою остались недуги твои, А счастье пропало; заслуги твои, Надежды и лучшие годы — рассеялись.

Дни

Древнее вас, вершины гор, Идут полуживые дни. Возьмите, горы, мой позор, Душе моей чужие дни! Я горьким сиротою стал, Я веткою сухою стал, Безрадостной весною стал, Встречая роковые дни. Мамед-сапа и Абдулла Исчезли; с ними жизнь ушла. Невеселы мои дела, И сумрачны пустые дни. Потомство сгинуло мое, Из рук я выронил копье; В Тавризе б я нашел жилье, Да помешали злые дни. Махтумкули — безвольный прах. О боже, я в твоих руках! Гоклены [59] , мой народ, в слезах: Ведут врагов глухие дни…

59

Гоклены (геклены) — одно из туркменских племен.

Жалоба

Я в державе страстей. Мне страдания сердце сожгли. Счастьем я обойден. Мой престол истлевает в пыли. Ежедневно сменяются гости на пире земли. Где прямые мужи? Их следы затерялись вдали. Где отец мой? Где брат мой? — Утратив друг друга, ушли. Онемели уста мои — в пальцах держу я слова; Притупился мой слух — только дикая жажда жива. На коне прилетела разлука, и я, как трава, Как слуга, — перед нею склонился. Моя голова Помутилась. Горючие слезы из глаз потекли. Мир, безжалостный мир, погружаясь в туман, зарыдал; Закатилась луна, и вдали океан зарыдал; Разгадав мой недуг, равнодушный Лукман зарыдал; Вспоминая богатство мое, Сулейман [60] зарыдал; Жизнь тюрьмой обернулась, и мой приговор изрекли. Онемел ураган, посетивший земные края, И весна в этот год миновала притин бытия, — Слишком яростен рок, я погибну, любовь затая, Мой напиток — цикута, и саван — одежда моя. Торжествует палач. Я — Меджнун, потерявший Лейли [61] . Пред моими страданьями раем становится ад. На почетных местах беззаконники злые сидят. Подозрения полон былого попутчика взгляд. Горький жребий мне выпал, и новые беды грозят. Став незримыми, в жертву святые себя принесли. И прибрежные камни уносит кипучий поток. Где отец мой? Где мать? На земле я, как перст, одинок. Петь не будет Менгли [62] ; сторожит ее крепкий замок. Ибрагимом [63] я стал и в любовном огне изнемог. Пламя плещет в саду, где когда-то цвели миндали. О друзья, пожалейте седины моей головы И не делайте этих признаний игрушкой молвы, Если в дружбе со мною остаться желаете вы; Так велел Сулейман, — а его почитаете вы! — Вот смиренная жалоба вашего Махтумкули.

60

Сулейман — арабская форма имени библейского царя Соломона; почитается в Исламе как пророк.

61

Меджнун — букв.: безумный, одержимый; герой романа «Лейли и Меджнун», образ безумно влюбленного юноши.

62

Менгли — имя возлюбленной Махтумкули; о ней говорится в целом ряде его стихов.

63

Ибрагим — мусульманский пророк, соответствующий библейскому патриарху Аврааму.

Круг

Я в час, когда блеснул рассвет, На Сонги-даг [64] ступил, о люди! Потоки вод эренам [65] вслед Я вброд переходил, о люди! Я слушал клики лебедей, Играющих среди зыбей; Подругам юности моей Я отдавал свой пыл, о люди! Я рыскал по степи верхом, Склонялся над степным цветком, Я неимущих серебром И золотом дарил, о люди! Бежал я помыслов дурных, Служил мне конь удач моих; Абикевсерских [66] вод хмельных Я сорок чаш испил, о люди! Я беден был, ходил в слезах, А завтра — мерил в небесах Просторы синие — размах Моих могучих крыл, о люди! На тетиве родной страны Я был стрелой в часы войны; Из рая милой без вины Я жизнью изгнав был, о люди! Пускай ценители придут, Суд надо мной произнесут, — В огне страстн'oм окреп мой труд: Я двадцать лет любил, о люди! Поет Фраги: моя спина В горбатый лук превращена, Я закатился, как луна, Свой круг я завершил, о люди!

64

Сонги-даг — гора Сонги.

65

Эрены — святые мусульманской церкви.

66

Абикевсер — «воды Кевсера», источника, протекающего, по представлению мусульман, в раю.

Медресе Шир-гази

[67]

Три года, что ни день, ты соль делил со мною, — Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Ты мне приютом был зимою и весною, — Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Господь мне подал знак, и завязал я пояс. Я речь обрел, твоих сокровищ удостоясь. «Приди!» — сказали мне геркезы [68] , беспокоясь; Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Я буду жить, врага и друга различая, Мне истина теперь — союзница святая; Была мне книга здесь открыта золотая. Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Мой разум беден был, но чаша закипела, И сердце замерло, душа моя запела… … … … … … … … … … … … … [69] Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Мой дух разгневанный да не узнает страха, Да не погрязнет он среди мирского праха! Тобой воспитанный, он брошен в мир с размаха… Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Нетерпеливый ум, лишенный света знаний, Не раскрывая тайн, заблудится в тумане; А для меня коня ты оседлал заране. Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Я думал: и в песке я стану водолазом, Беспечно воспарит мой окрыленный разум. Да насладится мир, припав к моим рассказам… Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Расцвета я достиг. А ныне злая сила, Вручив мне посох мой, отца меня лишила, С каабою моей жестоко разлучила. Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Среди ревущих волн ищу желанной мели; Я перешел Джейхун — и ливни зашумели, Попал я в водоверть. Прости, приют веселий, Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази! Не ранили души минутных бед уколы; Наставников своих высокие глаголы Любил Махтумкули. Прощайте, двери школы! Прости, я ухожу, прекрасный Шир-гази!

67

Медресе — высшая мусульманская школа. В медресе Шир-гази, в Хиве, закончил свое образование Махтумкули.

68

Геркезы — один из родов туркменского племени гоклен.

69

Соответствующий стих подлинника утрачен.

Певец

Слушай, рок, слепец бездомный, — Как свирель, мой стих поет; Что ж глушит его твой темный, Твой губительный полет? Одного желанья мало, Чтобы дело делом стало. В сердце мне любовь запала, Тяжек сердцу давний гнет. Силе времени покорный, Серебрится волос черный, И охотника — озерный Серый гусь давно не ждет. Предстает мне мир базаром С жалким нищенским товаром; Царский кречет мой недаром Сонных век не разомкнет. Я скитался по юдоли, Я искал счастливой доли; Как боец на ратном поле, Стрелы слов я слал в народ. Нужен лев мирской пустыне, Трон — властительной гордыне. Вековечные твердыни Подвиг мой переживет. Сердца пламень сокровенный Разольется по вселенной; Мой дворец — мой труд нетленный, — Что временный кряж встает. У светил — сиянье мира, У меня — страданье мира, В небесах — желанье мира — Пленная Менгли живет. В старом сердце — упованье, Вера в дальнее свиданье; В ослепительном сверканье Рай на землю низойдет. Мне судьба судила горе, Я тону в любви, как в море, Пусть пред милой в звездном хоре Голос мой не пропадет. Боже, где моя награда За мученья горше яда? Без подруги мне не надо Мира этого щедрот. Времена идут лихие, Души мучатся людские, И красавицы другие Водят вешний хоровод. Соловью — цветок любимый, Мне, Фраги, — народ родимый; Стих мой скромный, стих гонимый Правнук мой произнесет.
1-272829303132333435363738394041-50
Поделиться с друзьями:
Литературная платформа для ознакомления с произведениями. Некоторые материалы могут иметь возрастное ограничение 18+. Все произведения размещены из открытых источников сети Интернет исключительно в ознакомительных целях.

© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com