Избранное
Шрифт:
Шоссе пошло на подъем, со взгорка на взгорок, стелилось глянцевитой серой лентой, конец которой, суживаясь у горизонта, приподнимался к небу. Высоко стояли вдали под разноцветными крышами избы Верхних Прысок. Там он заскочит в чайную — ее рано открывают, — попросит у буфетчицы Миры пивную кружку холодного компота, что-то скажет ей, что-то она скажет, будет она смеяться, запрокидывая голову, а у него затяжелеет в груди от этого завлекательного смеха, от вида ее сочных губ, белой, без морщинок, словно точеной, шеи и прочего такого, что есть в цветущей, редкостно сохранившейся к тридцати годам, не сломленной, не помятой мужиками и бабьими заботами Мире… Он, Бабушкин, разумеется, тоже все мимо да мимо, проездом, по расписанию, и жена у него есть… чего уж тут! Однако что плохого, подумать если, запрещается разве забежать и выпить яблочного компота из пивной кружки, посмотреть, как смеется буфетчица Мира?..
По обе стороны дороги там и сям ползали, заволакиваясь коричневой пылью, работяги-тракторы, готовили пашню в зиму; небольшими стадами по бурому жнивью коровы и овцы бродили; кто-то костер жег, кто-то верхом на коне через мокрый луг ехал, и девочка лет семи в плащике-болонье, размахивая хворостиной, загоняла белых гусей в желтый от плавающих поверху листьев пруд… Такая широкая картина спокойной природы с признаками привычной жизни в ней тоже была приятна Бабушкину, его внимательный взгляд, не теряя дороги, выхватывал, усваивая, всевозможные предметы и явления, и сам Бабушкин — он это осознавал — был частью того огромного целого, что существовало за окнами кабины.
— Смотрите… собака!.. Собака какая! — крикнул кто-то из пассажиров, привлекая внимание других.
И Бабушкин тут же увидел эту собаку. Автобус, подвывая, шел на подъем замедленно, собака, неизвестно откуда объявившись, из лесопосадки, возможно, или с поля, бежала вровень с автобусом, по обочине.
Бабушкин в своем слободском детстве, можно сказать, тесно общался с собаками, были у него, мальчишки, свои блохастые, бельмастые, с порванными в драках ушами и обрубленными хвостами Шарики, Угадай, Узнайки, Бобики, кобели и сучки неистребимой дворняжьей породы, прилипчивые к хозяину, трусоватые, зимостойкого воспитания… Сейчас он сразу же определил, что бегущая рядом с автобусом собака в кожаном, с медными заклепками ошейнике — это не что-то там такое, плюнуть и растереть, это настоящая охотничья собака, молодой кобелек из породы сеттеров, такие, кажется, по дичи работают… «А красив, — восхитился Бабушкин, — и бежит благородно, как рисует…»
Сеттер был темно-серого окраса: по жгуче-черной волнистой шерсти дымчато стелились пепельные прядки, лишь длинные опавшие уши да концы лап были у него целиком черными. И на что обратил внимание Бабушкин, странным ему что показалось, — пес, не отставая от идущего в гору автобуса, как бы силился увидеть, кто же едет там, внутри автобуса: поднимал морду, его крупные желудевые глаза скользили по лицам людей.
— Товарищи пассажиры! — подышав в микрофон, сказал Бабушкин, довольный крепостью и четкостью своего по-утреннему не замутненного голоса. — Наблюдаемая нами охотничья собака ищет хозяина. Если хозяин в салоне, я могу остановить машину!
Нет, хозяина в автобусе не было.
Военный, в погонах с двумя просветами, громким рокочущим басом объяснил, что наиболее приемлема такая «версия»: охотник из города вез собаку на автобусе, еще вчера, наверно, где-то сошел он, собака увлеклась «полем», отстала — вот и мечется, бедолага, вот и обнюхивает похожий автотранспорт… «Забрать ее с собой! — посоветовали из компании туристов, что с гитарами и в штормовках. — Мы возьмем…» Их дружно обрезали: «Как же… «возьмем»! А если хозяин разыскивает, семь потов с него сошло, мечется по дороге не хуже этого пса… Такую собаку каждый возьмет… умники!..»
Автобус полз, сеттер бежал, запаленно поводя боками, вывалив набок красный язык, и Бабушкин во власти своего доброго настроения решил: выберусь на ровное, остановлюсь, заберу пса, если он поддастся, в кабину, накормлю его колбасой в чайной, Мире покажу, буду возить с собой, объявив по трассе, что отбившаяся от хозяина охотничья собака у меня…
В этот момент (Бабушкин не сразу понял, что произошло) автобус слабо толкнулся о невидимое препятствие, легко проскочив его, и только протяжный вздох через шум двигателя неясно достиг ушей Бабушкина. Он моментально похолодел, голове стало зябко, знал уже: это сеттер, он под колеса попал! И кто-то из пассажиров, подтверждая, истошно закричал:
— Собаку задавили!
Заглушив мотор, дрожащей рукой открыв дверь, Бабушкин спрыгнул на асфальт, пошел туда, где, уже отдаленный расстоянием, метрах в пятидесяти, неопределенным бугорком лежал сеттер. «Жив, может! — подумал расслабленно. — А-а, лучше уж, чтоб не жив… Что он, стервец, притерся-то близко так, что колесом его захватило?!»
Пошли за Бабушкиным и другие, кое-кто из пассажиров, — молчали, покашливали, закуривали…
— Ну, брат, как ты его… — осуждающе сказал, когда приблизились, военный. — Какую псину порешил!
Бабушкин, ощущая, как мгновенно одолевает его душная злоба, хотел было ответить по-шоферски, как надлежало б, однако подполковничьи погоны да еще эмблемы военного юриста на петлицах сдержали его — сказалась давняя и нерастраченная сержантская выучка; только сплюнул, отвернулся.
Защитил бурильщик в мятой фетровой шляпе и с голубовато-белыми полосками флотской тельняшки на груди:
— Чего, спрашивается, водитель? Неопытная собака, не поосторожничала…
— Ей цены, вероятно, нет, — опять сказал подполковник.
Выпученный карий глаз сеттера с крупной слезинкой в уголке смотрел, казалось, на него, Бабушкина. Он нагнулся, хотел подцепить пальцем за ошейник, оттащить то, что было минутами раньше красивой охотничьей собакой и что сейчас лежало перед ним расплющенное и окровавленное, — хотел, но его чуть не вырвало, еле сдержался; молча пошел обратно к автобусу.
— Она могла сто пятьдесят рублей стоить, — услышал он за спиной подполковничий бас.
— Цена — тоже вещь, — охотно согласился другой голос, — однако кроме цены сама собака, ух, какая собака была! Бежит, смотрю, а вокруг нее свет волнами…
— Акт давайте составим.
— Кому он нужен, акт, товарищ подполковник? Собака, по существу, беспризорная бежала…
— И как она!..
— Как! Ткнулась… долго ль!..
Бабушкин взобрался на свое сиденье, поджидал, когда поднимутся в автобус возбужденные пассажиры, страдал, мучаясь тем же вопросом: как же это она? «…Надо ж, дура, всю душу на дыбки поставила. Я ж не виноват… не виноват!»
— Ошейник бы сняли, — посоветовала одна из женщин, — на трояк иль всю пятерку потянет ошейник-то…
Бабушкин задвинул стекло, отгораживающее его от пассажиров, чтобы не слушать, о чем они там, тронул с места, окинув взглядом шоссе, синевшую даль, близкие теперь дома Верхних Прысок. «Хозяину б за эту собаку башку оторвать, — успокаивал он себя. — Завел такую помощницу — смотри, змей, за ней, оберегай! А я, видит Бог… что я, ну? Она ж под заднее колесо!..» — пытался Бабушкин что-то утвердить в себе.
Домой с работы Бабушкин пришел, когда уже магазины светились неоновыми вывесками, в окна их квартиры гремела с улицы радиола — из клуба железнодорожников, где танцевали, проводился вечер отдыха передовиков производства.