Избранное
Шрифт:
Варлам уныло молчал.
Анзор вскоре вышел — и расстроенным. Это увидели сразу.
— Что, сынок?
— Посмотрел он документы — опыта, говорит, нет… рано… Мы выбираем, говорит… очередь!
Анзор губы покусывал.
— Вот! — веско заметил Георгий. — Опыт!
— И это всё? — зло спросил Ираклий.
— Нет, — Анзор мотнул головой, на дверь показывая. — Кто там, говорит, твой ближайший родственник — пусть зайдет ко мне, говорит…
— Иди, Варлам, — Георгий подтолкнул земляка.
— Один не убивай — нас позови, — сказал Ираклий.
И за Варламом захлопнулась дверь.
Подпирали спинами стену, молчали…
Может, минут двадцать не было Варлама, но часом это показалось.
А появился он на пороге — на их напряженно ждущие глаза наткнулся:
— Ну?!
Варлам свои смущенно отвел:
— Слава богу…
— Принял?
— Завтра, велел, пусть приходит парень, будет ему машина…
— Поладили, значит, — Ираклий усмехнулся.
Варлам кивнул…
— Пошли отсюда, — сказал Георгий; к Анзору обернулся: — Поздравляю, сынок, таксист ты.
И подумал: «Нет, совсем старый делаюсь — устал я как!»
Сердце щемило.
Ираклий возбужденно проговорил:
— Что-то я перенервничал сильно. Тут поблизости, на соседней улице, хинкальная есть. Там всегда прохладно… Угощаю я!
— Нет, я!
— Я.
И направились они в тот прохладный подвал, где пахло пряной едой, подтекающим из бочек кислым столовым вином и с магнитофонной ленты душевно пел для своих соотечественников Буба Кикабидзе.
Таким был день…
И он прошел, как проходят все дни.
Анзор остался в городе, Варлам уехал к себе в деревню.
Приблизительно через неделю невестка Георгия, Ира, возвратись с базара, рассказала, что подвез ее их знакомый из деревни… он самый, таксист Анзор Абуладзе! Увидел из своей машины, что стоит она у рыночного павильона с набитой сумкой в руках, подкатил: прошу!.. И, высадив у дома, наотрез отказался деньги взять. Рубля полтора счетчик настучал.
Потом как-то — воскресным вечером — Анзор наведался к ним домой. С цветами, бутылкой марочного коньяка. Георгий один был, телевизор смотрел. Анзор, как тогда, раньше, за столом не пил — так, пригубил из рюмки; и сказал он, что работой доволен, интересная работа, плохо — машина старая, давно списать ее пора, одно чинишь — другое в ней ломается… Но Важа Вачарашвили обещает: потерпи — дадим новую!
— План гонишь? — спросил Георгий.
— С меня пока не требуют, — ответил Анзор.
— Как это?
— А! Старая ж «тележка» у меня…
И замял разговор.
Молодые были в гостях, Анзор посидел с час и распрощался, пожалев, что вот опять не смог познакомиться с его, Георгия, сыном. Невестку знает, сына нет.
Обещал заходить.
После — было такое — снова однажды подвез Иру к дому. Так же случайно, рассказывала Ира, заметил он ее на улице, среди поджидавших на остановке троллейбус, затормозил: прошу!
На этой же неделе или чуть позже бывший Ирин одноклассник, столкнувшись с ней в магазине, пожаловался: нужно на даче побывать, бабушку туда отвезти, но своя машина на ремонте, а таксисты не соглашаются — далеко, сутки на этом потеряешь, одна морока с такой дорогой… «Ну, — засмеялась Ира, — только-то? Считай, крупно повезло тебе, что меня встретил. Найди поутру в таксомоторном парке водителя Анзора Абуладзе, скажи, что от меня ты… я его прошу, скажи… и отвезет он вас!»
Анзор повез.
На семьдесят шестом километре от города управляемая им машина с пассажирами слетела с насыпи вниз, перевернулась два раза и осталась лежать вверх колесами…
— Хожу, хожу, думаю, спать не могу, — старик искал на лице следователя сочувствия, понимания. — Зеленый, а мы его все же на такси. Человек погиб… вот как. Моя вина тут тоже.
— За рулем был Анзор Абуладзе — так?
— Это да.
— На опасном участке дороги, несмотря на висевшие там предупредительные знаки, он не снизил скорости, из-за чего машину занесло, и он, водитель, не справился с управлением… так?
— Это верно.
— Его лихачество, легкомыслие стоили жизни старой женщине…
— Тяжело даже думать об этом, сынок.
— Анзора Абуладзе ждет суровое наказание. По закону.
Эрлом Кубусидзе помолчал и — мягче, душевнее — закончил:
— Тут ничего другого не может быть, Георгий Отариевич.
Старик застегнул свой мешковатый серый пиджак и, нахохлившись, молчал.
От жары у Эрлома все сильнее стучало в висках. К этому часу духота, словно ее прессовали в комнате, сделалась плотнее, более вязкой, как бы уже осязаемой на ощупь. Давно-давно такого жаркого лета не было… Африка!
Телефон зазвонил.
Взял трубку: жена!
Ее отдаленный расстоянием голос тоже казался горячим, насыщенный покалывающими электроразрядами:
— Сидишь? А я падаю. Такие очереди… Билеты взяла, да не те. Были только на первый рейс. Это нам в аэропорту к шести надо быть. А у нас ничего не собрано. Ничего не куплено. Когда же?
— Информацию принял, — сказал он в трубку и положил ее на рычаг.
Старик не собирался уходить — сидел…
— Есть категории строго юридические, конкретные, обозначенные в законе статьями, параграфами, положениями, — не очень-то уверенно произнес Эрлом, — а есть категории… точнее — понятия… так, пожалуй, лучше сформулировать… понятия нравственные. Проще — голос совести.
Эрлом запнулся, подбирая слова попроще.
Старик терпеливо ждал.
— И-и… совесть — тоже ведь суд. Да! — Эрлом слегка оживился. — Когда требуется применение закона — это крайность, необходимость, вынужденная мера пресечения… Тут все ясно. Но вот когда мы фактически… — Он повторил это слово с нажимом: — …фактически неподсудны, наша вина с точки зрения закона ему не подвластна, она относительна… а вместе с этим сами мы отчетливо сознаем, что виноваты, поступились правдой, совестью… она, совесть, и судит нас!
— Ай, сынок, зачем ты это… совесть, совесть! — Старик поднялся, сердито отодвинул стул. — Я к тебе по делу, а ты… извини, конечно… как проповедник. Газеты-то я читаю, радио слушаю…
— Ну, — выдавил из себя Эрлом, — ну… — И, злясь на себя, злясь на старика, сухо спросил: — Что же вы хотите? — Усмехнулся: — Считать ваш приход как явку с повинной… так, что ли?
— Парня сажают, — упрямо сказал старик. — Хоть с повинной, хоть как… Нам отговорить бы, а мы повели, устроили.
— Изложите на бумаге про все это.