Чтение онлайн

— Послушай меня, — говорю я, сохраняя тон ровным, хотя все во мне хочет яростно наброситься на цепи, на моего брата, на всю эту гребаную ситуацию. — Я знаю, тебе больно. Я знаю, ты в ужасе. Но Козима все еще жива. Мы ей нужны.

При звуке ее имени его голова двигается. Совсем немного, но это уже что-то. Его дыхание сбивается.

— Но она не проживет долго, если мы не выберемся отсюда, — я делаю паузу, позволяя этому усвоиться, хотя произносить эти слова вслух кажется предательством. Богиня знает, я предавал ее достаточно. — Мне нужна твоя помощь. Ты можешь помочь?

Медленно — так, блядь, медленно, что мне хочется закричать, чтобы он поторопился, — его голова поднимается.

Я знал, что его лицо изуродовано. Видел мельком во время хаоса в медицинском крыле. Но видеть его сейчас, без маски, без кровавого тумана боя, скрывающего детали…

Его губ нет. Не повреждены, не в шрамах — их просто нет. Вырваны или срезаны, оставляя острые зубы обнаженными в том же кошмарном подобии оскала, который я видел у Призрака, когда ее шарф соскользнул.

Но это еще не все. Одна сторона его орлиного носа содрана до кости. Синие глаза, глаза, полные такого уровня чистой муки, какого я никогда в своей гребаной жизни не видел, смотрят на меня с лица, которое больше похоже на труп, чем на живую плоть. Даже когда кровь стекает ему в глаза, он не моргает, а его веки настолько покрыты шрамами и разорваны, что я сомневаюсь, может ли он вообще полностью моргнуть.

Раны, которые его когти оставили по диагонали на его лице, не первые. Есть более старые шрамы от того же самого проклятого действия, которое явно происходило много раз за его полную боли жизнь. Шрамы от его собственных металлических когтей — от тех случаев, когда он пытался закрыть лицо перчаткой вместо руки.

Рыцарь смотрит на меня этими разорванными глазами, и я ничего не вижу. Ни узнавания, ни понимания. Только пустые синие глубины, отражающие свет факела, как стекло.

Каким-то образом его лицо столь же бесстрастно, как и серебряная маска, которую он носил. Может быть, даже больше, из-за количества шрамов. По крайней мере, на маске была вырезана безмятежность.

— Рыцарь? — пробую я снова. — Ты со мной?

Никакого ответа. Он смотрит сквозь меня, словно меня здесь вообще нет.

Седативное, травма, психологический срыв — все это сложилось воедино и оставило от него лишь оболочку. И я не знаю, как достучаться до того, что осталось от человека внутри этого сломанного оружия.

Думай, Азраэль. Думай, ради всего святого.

Что бы сделала Козима?

Она бы прикоснулась к нему. Говорила бы мягко. Относилась бы к нему как к человеку, а не как к монстру или оружию. Она всегда была такой. В ее старом доме был стражник, сильно изуродованный после войны, и Козима каждый день специально подходила к нему поболтать, хотя ему требовалась целая минута, чтобы выдавить из себя хоть одно слово.

Но я не могу до него дотянуться отсюда. Цепи разделяют нас, приковав к противоположным стенам с достаточным провисанием, чтобы мы могли встать, если бы попытались, но недостаточным, чтобы сократить расстояние между нами.

Если только…

Я смотрю на его металлическую руку, на эти изогнутые когти, которые резали машины, словно они были сделаны из бумаги. Его когтистая рука находится примерно в трех футах от моих левых кандалов. Достаточно близко, чтобы, если он вытянет руку…

— Рыцарь, — я шевелюсь, поворачивая запястье так, чтобы кандалы были лучше видны. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел на эту цепь. Ты ее видишь?

Его немигающие глаза не двигаются.

— Цепь, удерживающая мое левое запястье, — я сохраняю голос спокойным, почти разговорным. Словно мы обсуждаем погоду, а не планируем побег. — Твой коготь может поместиться в механизме замка. Если бы ты только мог…

Он моргает. Не полностью — его веки действительно слишком покрыты шрамами, чтобы закрыться до конца, — но для него это моргание.

Это такая мелочь. Такая базовая реакция. Но это говорит мне, что он все еще где-то там, погребенный под слоями травм и седативных.

— Вот так, — я подаюсь к нему настолько, насколько позволяют цепи. — Я знаю, это тяжело. Я знаю, что тебе сейчас трудно. Но мы нужны Козиме, и мы не можем помочь ей отсюда.

Снова при звуке ее имени что-то меняется в его выражении лица. Ненамного. Просто напряжение вокруг этих изуродованных глаз, малейшее изменение в постановке обнаженных мышц челюсти, обрамляющих его острые зубы.

Но оно есть.

— Козима умирает, — говорю я прямо, слова выходят сдавленными, но приукрашивание не поможет. — Прямо сейчас, пока мы прикованы цепями в этой гребаной дыре, Козима умирает. Если мы останемся здесь, Козима умрет.

Из него вырывается звук. Не совсем рычание, не совсем стон. Что-то среднее между ними, что говорит об агонии, не имеющей ничего общего с физической болью.

— Я чувствую, как она ускользает, — слова царапают горло, как стекло. — Каждая потерянная нами секунда — это секунда, приближающая нас к тому, чтобы потерять ее навсегда. Поэтому мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Мне нужно, чтобы ты помог нам освободиться от этих цепей, чтобы мы могли добраться до нее. Ты любишь ее. Она любит тебя. Ты ее пара. Ты можешь сделать это для нее?

Его глаза наконец-то — наконец-то — фокусируются на мне.

В них все еще ничего нет. Ни искры интеллекта, ни признака того альфы, который так яростно сражался, чтобы защитить ее. Но они сосредоточены на моем лице, а не смотрят сквозь меня, и это уже прогресс.

— Замок на моих левых кандалах, — я снова поворачиваю запястье, заставляя железо лязгать. — Твой коготь. Ты можешь до него дотянуться?

Он не двигается.

— Рыцарь, — я использую тон, который бесчисленное количество раз применял, командуя молодыми парнями, находившимися в состоянии шока. — Я не прошу тебя сейчас думать. Я не прошу тебя понимать. Я просто прошу тебя подвинуть руку и вставить коготь в этот замок.

Потому что вот кто он такой.

Молодой парень.

Его волосы могут быть костяно-белыми, но когда он проревел имя Козимы в медицинском крыле, даже сквозь звериный рык и почти эхообразное звучание его неожиданного голоса, я услышал это. Тот слабый напев в конце, то, как слоги перекатывались иначе, чем это было бы на языке Райнмиха. Вриссийский, погребенный под годами того ада, что сделал его немым. Не возраст или опыт выбелили его волосы.

И ни один из многочисленных шрамов на его теле не выглядит особенно старым. Y-образный шрам, расходящийся от обеих ключиц к пупку, тот, что напоминает шрам от вскрытия, — самый старый. Если считать их как кольца на дереве, ему самое большее под тридцать.

Неудивительно, что его разум сломался.

Я собрал воедино кое-какие детали с тех пор, как столкнулся с «монстром» из кошмаров Козимы. Чума не стал бы мне много рассказывать, естественно. Но я знаю, что Рыцарь и Призрак из одного учреждения. Я знаю, что Призрак сбежала раньше — намного раньше — и вырос с братом, который его любил.

У Рыцаря не было ничего.

Возможно, он зашел слишком далеко.

— Ты можешь говорить? — мягко спрашиваю я, выискивая любой проблеск реакции. — Можешь снова произнести ее имя? Козима?