Чтение онлайн

— Что, блядь, ты делаешь? — требует Гео. Он звучит напуганным. Беспомощным. И я почти уверен, что это чувство он никогда не испытывал в своей жизни.

— Мечу ее, — выдавливаю я, все еще кусая ее, мой голос придушен кровью. — Забираю боль. Николай — помоги…

Он уже движется, понимая все без объяснений. Он отталкивает меня и вонзает свои заостренные клыки в место рядом с моим. Связь усиливается, когда он слизывает кровь с раны своим языком, распределяя бремя на нас двоих.

Но этого все равно недостаточно.

— Рыцарь, — говорит Гео Чуме, озвучивая то, о чем мы все думаем. — Он ее пара по запаху в той же мере, что и они. Он нужен нам. Связь не будет полной без него. Не будет достаточно сильной, чтобы вытащить ее из той бездны, в которую она падает.

— И твой брат, — с горечью цедит Николай сквозь зубы, сверля Чуму взглядом; его губа кривится от чистой ненависти к словам, выходящим из его собственного рта. — Если наших укусов недостаточно, он тоже ее, блядь, пара по запаху.

Глава 45

АЗРАЭЛЬ

В голове стучит в такт пульсу, каждая пульсация посылает новые волны тошноты через мой живот. Седативное цепляется за сознание, как смола, утягивая меня на дно, даже когда я пробиваюсь к осознанности.

Я заставляю себя открыть глаза.

Каменные стены. Свет факелов, мерцающий на влажном камне. Вонь мочи и старой крови.

Темница.

Мой брат бросил меня в гребаную темницу. Судя по виду, в самую ветхую ее часть.

Цепи на запястьях впиваются в плоть; холодное железо прикреплено к стене позади меня. Я инстинктивно проверяю их, зная еще до того, как потянуть, что они не поддадутся. Чума не стал бы использовать ничего, кроме армированной стали, на том, кого считает угрозой.

Умный ублюдок.

Зрение плывет, двоится, затем медленно проясняется. Камера небольшая, может, футов двенадцать в поперечнике. Голый каменный пол, скользкий от влаги. Сток в центре, который, вероятно, используется чаще, чем мне хотелось бы думать.

А напротив меня…

Рыцарь.

Массивный альфа безвольно висит в собственных цепях, руки широко раскинуты и прикованы к противоположной стене. Его костяно-белые волосы падают вперед, как занавес, скрывая лицо. Из-под этой завесы волос капает кровь, капли мерно стучат по камню.

Кап. Кап. Кап.

Каждая отмеряет секунду, которой у нас нет. Секунду, которой нет у Козимы.

Грудь сжимается.

Я все еще чувствую ее через неполную связь, которую мы разделяем. Она слабая, едва заметная, словно пытаешься поймать дым голыми руками. Но она существует. Тонкая нить, соединяющая мою душу с ее сквозь любое расстояние, которое нас разделяет.

И эта нить истончается.

— Рыцарь, — мой голос звучит грубо, сорванный от крика. — Рыцарь, очнись.

Никакого ответа. Только мерное капанье крови и хрип затрудненного дыхания, которое говорит мне, что он жив, но не более того.

Я пробую снова, громче.

— Я знаю, что ты меня слышишь. Нам нужно двигаться. Сейчас.

Все еще ничего.

Седативное, которое ему ввели, должно быть, было достаточно сильным, чтобы свалить слона. В сочетании с тем психологическим срывом, который случился у него в медицинском крыле, когда он смотрел на Козиму на том столе…

Блядь.

Она все еще жива. Я это чувствую. Эта нить между нами может быть тонкой как паутина, но она еще не порвалась, даже несмотря на то, что альфы — ее альфы, напоминаю я себе с уколом боли — очевидно, рассказали ей, что происходит, прежде чем врачи начали копаться в ее голове.

Сколько они ей рассказали?

Достаточно, чтобы потенциально активировать рубильник?

Я отказываюсь даже рассматривать реальность, в которой это последний раз, когда я вижу ее живой.

Сжимаю костяки власяницы до тех пор, пока они не впиваются в разорванную плоть ладони, дает ясность. Я вижу мелькание белого в углу, прямо за Рыцарем. Слышу шелест пернатых крыльев. Видение исчезает, когда я поднимаю глаза, но закованный гигант все еще там.

Ее указание ясно.

— Рыцарь, — цежу я сквозь туман собственного седативного, борясь за то, чтобы держать глаза открытыми и смотреть на альфу, который чуть не вышиб мне мозги изогнутыми металлическими когтями на этой железной перчатке.

И который является единственным шансом Козимы на выживание. Если мы как-то сможем остановить осмотр…

Его массивная фигура содрогается.

На мгновение мне кажется, что он все еще без сознания, что движение было просто непроизвольным спазмом. Но затем я слышу это.

Звук настолько надломленный, что мне требуется несколько ударов сердца, чтобы распознать его.

Рыдания.

Рыцарь рыдает.

Не те яростные, неконтролируемые звуки типичного горя. Это приглушенные, прерывистые всхлипы того, кто забыл, как правильно плакать. Того, кто не может проливать слезы, но чье тело все еще помнит движения. Он борется с этим — я вижу, как напрягаются его плечи между каждым надломленным звуком, как запинается его дыхание.

От этого звука у меня сводит живот.

Я был свидетелем пыток. Причинял их, когда было необходимо, хотя необходимость всегда оставляла горький привкус. Я видел, как сильные мужчины доходили до мольбы, видел, как воины ломались под давлением, которое сокрушило бы сталь.

Это хуже.

Те люди ломались под внешним воздействием. Рыцарь ломается изнутри. От повреждения настолько глубокого и настолько старого, что даже его тело забыло, как выражать горе.

Рыцарь не ломается.

Он родился сломанным.

— Эй, — я смягчаю голос, убирая из него приказные нотки. Просто говорю с ним так, как говорил бы с любым солдатом под моим командованием, достигшим своего предела. — Мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня. Ты можешь это сделать?

Его плечи трясутся сильнее. Больше крови капает из-под этой завесы белых волос. Теперь я вижу, что часть ее свежая, ярко-красная на фоне более темных пятен. Он все еще кровоточит от тех ран, которые нанес собственному лицу изогнутыми металлическими когтями перчатки, заменяющей его правую руку.