Чтение онлайн

В последние годы существования республики одна Голландия уплачивала 62% всех налогов{623}. В 1671–1685 гг. только Амстердам внес поземельного и чрезвычайных налогов 65 239 365 гульд.; в 1672–1681 гг. чрезвычайные налоги выразились в 22 433 470 гульд.{624}.[210] По этим данным можно судить о большом финансовом перевесе Голландии над другими провинциями; это давало ей известное право претендовать на то, чтобы ее специальным интересам отдавалось предпочтение. Голландия всегда это сознавала и использовала свои более высокие финансовые возможности как в политическом, так и в экономическом отношениях. Вообще же распределение квот вызывало длительные споры; особенно почти всегда оспаривали свои квоты Зеландия и Фрисландия {625}–

В первые десятилетия борьбы с Испанией для молодого государства было весьма трудно сохранять равновесие в своих финансах одними налогами. Это было возможно лишь путем займов. Так, в 1579 г. расходы Голландии составляли 960 тыс. гульд., в то время как обыкновенные доходы лишь 780 тыс. гульд. В 1599 г. доходы провинции составили 4 630 тыс. гульд., а требовалось 5 384 968 гульд{626}. Провинция была обременена поборами и налогами всякого рода. В 1671–1677 гг. текущие доходы могли, например, давать ежегодно не больше 11 млн. гульд., а расходы составляли 24 млн. гульд. в год; дефицит приходилось пополнять займами{627}.

Налоги и сборы, дававшие средства на покрытие текущих расходов, состояли в первые десятилетия, помимо имущественного налога и налога на капитал (которые, как уже было упомянуто, взимались в форме каждого 100-го пеннинга или вином проценте), еще из так называемых «добровольных денег» — «gevens-geld», — из налога, обычно обозначаемого как «don gratuit» и из «принудительного займа» — «geforceerde geldleening». В 1571–1578 гг. имущество жителей было обложено 12 раз налогом с капитала в размере каждого 200-го пеннинга, 10 раз — сбором «добровольных денег» («gevens-geld») — также в размере каждого 200-го пеннинга и еще 6 раз — таким же налогом, — всего, таким образом, это составляло 14% стоимости имущества всякого рода{628}. По сообщению венецианского посла от 1610 г., в отдельные годы налоги составляли половину дохода частных лиц{629}. Государственная казна не останавливалась перед тем, чтобы облагать налогами иностранцев. Так, шотландцы в Вере уплатили в 1621 г. каждый 1000-й пеннинг. Когда впоследствии этот налог был увеличен и с них стали требовать еще больше, то шотландцы протестовали, но все же платили{630}. Трудно при ненадежности данных и неясности подсчета установить, каковы действительно были общие налоговые поступления республики. В 1638 г. венецианский посол оценивал их в 14 млн. гульд.; оценку эту, пожалуй, даже можно считать заниженной{631}.

Вышеуказанными налогами и податями, которые большей частью падали на имущество и которые можно считать прямыми, или подушными, дело, однако, не ограничивалось. Гораздо многочисленнее были косвенные налоги; они были столь многочисленны, что никто не мог избежать их. Сюда в первую очередь принадлежали налоги на потребление, или акцизы. Происхождение их относится еще к средневековью, и начиная с 1557 г. они отдавались на откуп{632}. После образования республики эти налоги неслыханно возросли. Если налоги с дохода в интересах торговли порой были даже весьма низкими, то, наоборот, чрезвычайно высокими и разнообразными были налоги на потребление[211]. Они падали на кофе, чай, вино, пиво, водку, соль, мыло, уголь, торф. В торговле взимались «весовые деньги» и «ластовые деньги», затем налоги на предметы роскоши и налог с повозки. Кроме того, взимались налоги с недвижимости и движимости, с наследства, подоходные налоги и налог с закладных{633}. Надо еще отметить поземельный налог «verponding», который в начале XVI в. был снижен, затем штемпельный сбор при составлении официальных документов и налог на ремесло (патентный сбор). Владелец коровья вносил за нее четырехкратный налог: за самую корову, за пастбище, за масло и сыр, за кожу{634}. Предпочитали повышать и увеличивать налоги на повседневное потребление и нужды, чем облагать торговлю. Амстердам много раз выступал против повышения конвойного налога, который падал в первую очередь на торговлю{635}. Решительный протест со стороны Амстердама вызвали также налоги на ренту с капитала в размере 121/2% и 1/4%-ный налог на пожизненную ренту, которые в 1602 г. проектировала провинция Голландия, — так как эти налоги приносили ущерб купеческому кредиту{636}.

Амстердам возражал также против введения твердо установленных процентов с ипотек, которыми уже тогда интересовался амстердамский капитал{637}. Экономическая линия, которой руководилось купеческое правительство республики, заседавшее в Амстердаме, заключалась в дешевом торговом и ссудном капитале за счет удорожания жизни при посредстве акцизов и других налогов.

Обложение потребления впоследствии даже возросло. Тенденция облагать потребление, земельную собственность, всякие изменения в сфере владения имуществом и собственностью и, наоборот, щадить торговлю и капитал с течением времени и с ростом государственных расходов даже усилилась. В этом отношении в XVIII в. создалось поистине странное положение. Рост отдельных видов налогов значительно усилился. Содержание прислуги, учеников, пансионеров стало облагаться налогами. Налогами облагались печные трубы{638},[212] фонари, поддержание обшивки каналов. При покупке дома ценой в 5500 гульд. приходилось уплачивать налог в 236 гульд., т. е. почти 41/2%. Приходилось платить налоги за кофе и чай, независимо от того, потреблялись они или нет. От уплаты этого налога можно было освободиться лишь после принесения присяги, что чай и кофе совершенно не употребляются в доме. Налог на соль был выше цены самой соли. За 11/2 фунта хлеба надо было уплачивать 6 дэт[213] налога, за овощи и фрукты — 1 дэт с каждого штивера{639}. Все это крайне удорожало жизнь и приносило вред промышленности, которая не в состоянии была выдержать такой высокой стоимости жизни. Большинство писателей того времени жаловалось на эти условия{640}.

Бремя косвенных налогов и других крупных и мелких поборов было тем более чувствительным, что от них трудно было избавиться, — гораздо труднее, чем от конвойного и лицентного сборов. От последних избавлялись при помощи широко распространенной контрабанды, которая даже поощрялась продажными властями. Коллегии адмиралтейств пользовались особенно плохой славой{641}, знатные купцы, занимавшие должности бургомистров и другие высшие посты, не останавливались перед тем, чтобы обманывать государство, когда дело касалось их кармана. Чиновники все это хорошо знали, но не осмеливались выступать против них{642}. В то время как народ был обложен тяжелыми, невыносимыми налогами, богатые почтенные коммерсанты уклонялись от уплаты установленных законом налогов. Нет поэтому ничего удивительного в том, что порой, как, например, в 1695 г., вспыхивали народные волнения из-за нежелания платить высокие военные налоги. В небольшом городке Горинхем в 1734 г. начались беспорядки из-за того, что городские власти стали взимать более высокий, чем было установлено законом, поземельный налог. Лишь спустя много лет штатгальтер Вильгельм IV уладил этот конфликт{643}.

В середине XVIII в. «общегосударственные налоги» приносили 7–8 млн. гульд., конвойный и лицентный сборы — 2, поземельный налог — 21/2 млн. гульд. Вместе с чрезвычайными налогами общегосударственные налоговые поступления давали 20–21 млн. гульд.{644},[214]

Несмотря на все эти многообразные формы обложения, Нидерланды в отдельные периоды переживали острую нужду в деньгах, добывать же новые средства было трудно[215]. По-видимому, особенно плохо было в 60-х годах XVII в.; иначе не допустили бы перехода Дюнкерка в руки Франции, а старались бы приобрести его за деньги{645}. Насколько в тяжелые времена самую принадлежность к Унии связывали с уплатой налогов, видно из того, что в 1673 г. серьезно обсуждался вопрос, принять ли в Унию освободившиеся после продолжительной французской оккупации провинции Утрехт, Гелдерланд, Оверэйсел, пока они не внесут свои налоговые квоты. Лишь по желанию штатгальтера вопрос о приеме их был решен положительно{646}.

Иногда раздавались также отдельные голоса с требованием возложить больше налогового бремени на крупные торговые города, так как они более обязаны государству, чем все другое население{647}. Трудно сказать, в какой степени это требование было обосновано. Выше уже было указано на высокий удельный вес Амстердама и Голландии в поступлении налогов. Даже во второй половине XVIII в. доля Голландии, имевшей самые большие и богатые города, в налогах было очень высока. Около 1770 г. одна Голландия давала 78 млн. гульд., остальные провинции — 56 млн., а Дренте, не считавшаяся тогда еще провинцией, — 1 млн. гульд. Из этих 135 млн. на Южную Голландию падало 63 863 100 гульд., на Северную — 14 256 900 гульд., т. е. соответственно 81,75% и 18,25%, в то время как раньше: 79,5% и 20,5%. Этими 135 млн. гульд. не исчерпывались все доходы республики. Сюда надо еще прибавить ряд доходов провинций и государства в целом, например от Ост-Индской и Вест-Индской компаний, церковных земель и т. д., — всего 109 млн., так что все доходы республики достигали тогда примерно 244 млн. гульд.{648}. Доходы республики от собственного сельского, водного и торфяного хозяйства оценивались едва в 11 млн. Все остальные доходы давали торговля, мореходство, промышленность. Поэтому сомнительно, справедливо ли было бы обложить эти отрасли еще большими поборами. Многие даже считали высокое обложение торговли причиной ее упадка{649}. С другой стороны, дела сельского хозяйства с середины XVIII в. шли неплохо, и если оно высоко облагалось{650}, то оплачивало оно все эти налоги по существу за счет своих потребителей. Молочное хозяйство, огородничество, скотоводство, добыча торфа давали большие доходы, а риск, связанный с этими отраслями хозяйства, много уступал риску, связанному с торговлей и мореходством{651}. Нельзя, конечно, отрицать того, что следовало привлечь к большему налоговому обложению также капитал, который сильно возрос в торговле, промышленности, землевладении и в фондовых операциях.

Из «Cohieren», регистров подлежащих имущественному обложению домовладельцев и квартиронанимателей в Гааге в 1627 г. и 1674 г., мы видим, что уже тогда имел место большой рост крупного капитала, что выражалось также в поступлениях от налогов. Если в 1627 г. средний размер крупного капитала составлял 205 500 гульд., то в 1674 г. — 221 542; если в 1627 г. крупные капиталисты владели 30,68% всего богатства страны, то в 1674 г. — 46,79%. В 1627 г. лишь один человек имел капитал свыше 500 тыс. гульд., а в 1674 г. — уже 9.{652} Интересно отметить, что среди крупных капиталистов было много чиновников. Это служит показателем того, что коррупция привела к образованию крупных состояний{653}; доходные финансовые должности также содействовали сколачиванию капиталов{654}.

Немного иную картину дает имущественный налог в Амстердаме, данные по которому находятся в «Cohier» за 1631 г. В регистре перечислены 4 тыс. лиц, владевших более чем 1 тыс. гульд., а вместе — 63,5 млн.; из них более 3 тыс. владели капиталом меньше чем 20 тыс. гульд.; из остальных 913 лиц 584 владели состоянием в 20–50 тыс. гульд., 231 лицо — 50–100 тыс., 54 лица — 100–150 тыс., 20 лиц — 150–200 тыс., 12 лиц — 200–250 тыс., 4 лица — 250–300 тыс., 7 лиц — 300–400 тыс., 1 лицо — 500 тыс. гульд. (бургомистр Якоб Поппен). К 1674 г. имущество амстердамцев, по оценкам, повысилось до 158 млн. гульд.{655}

Данные за XVIII в. у нас отсутствуют, но положение вряд ли изменилось. К концу XVIII в. состояния отдельных капиталистов Голландии стали уменьшаться. Во всей республике в 1787/88 г- налоги взимались с суммы 2 000 454 850 гульд., а в 1795/96 г. лишь с 1 151 801 235 гульд.{656} В 1800 г. эта сумма снизилась до 1 086 181 264 гульд., что служило явным признаком упадка{657}.

Надо еще упомянуть, что в 1747 г. был установлен так называемый «liberale gift» — добровольная подать от имущества всякого рода для покрытия расходов, связанных с войной с Францией. Она состояла в том, что со всякого имущества или дохода ниже 2 тыс. гульд. взимался 1%, свыше 2 тыс. гульд. — 2% или больше{658}.[216] Налог этот приносил республике около 50 млн. гульд.