Чтение онлайн

Биржевые операции в Амстердаме, поскольку дело касалось фондовых операций производились в начале XVII в. в очень скромных и ограниченных масштабах; в основном они заключались в сделках с паями Ост-Индской, а затем Вест-Индской компаний, которые, однако, не являлись акциями в современном смысле этого слова, а были именными паевыми квитанциями участников компании[285]. Эти акции обращались на бирже и быстро стали предметом спекуляции, причем образовывались группы дельцов, заинтересованные в повышении и понижении их[286]. До 1672 г, мы не имеем, однако, никаких сведений о постоянном обращении государственных бумаг на бирже. С акциями Ост-Индской компании уже рано начались сделки на срок, которые оживили спекуляцию и увеличивали оборот, несмотря на то, что Генеральные штаты своими постановлениями в 1610–1677 гг. многократно запрещали такие сделки на срок{792}. Так как акции распределялись по различным палатам компании, то скоро обнаружилась разница в курсах различных акций. Вначале на биржах обращались амстердамские и зеландские акции, впоследствии преобладали амстердамские; они котировались всегда по более высокому курсу{793}. Поэтому вполне понятно, что амстердамская биржа тщательно следила за отправлением и прибытием ост-индских судов, за их грузами и стоимостью последних. От этих рейсов в значительной степени зависело благополучие биржевых спекулянтов{794}.

В торговле государственными бумагами 1672 год явился поворотным. Это был год рождения современного кредита в военное время; в историко-экономическом отношении он представляет большой интерес не только для Голландии. Внезапное вторжение французов в июне 1672 г., которому республика могла противопоставить лишь весьма недостаточные военные силы, вызвало полнейший финансовый крах{795}. В стране было достаточно денег, но потеря больших территорий уменьшила доходы, поступления от поземельного налога прекратились, торговля и транспорт приостановились. Пытались найти выход из положения наложением секвестра на вклады Ост-Индской компании в Мидделбургском и Роттердамском банках, но это оказалось лишь каплей в море{796}. Тогда сделали попытку получить деньги путем выпуска пожизненных рент на очень выгодных условиях. Поступившие таким путем нечеканенное золото и серебро трудно было очень быстро превратить в наличные деньги, которые необходимы были для выплаты жалованья войскам{797}. Предложение ввести имущественный налог с известными градациями немедленно вызвало возражения со всех сторон. Это служит интересным примером того, как даже в тяжелом положении не решались на необходимые меры из-за теоретических соображений[287]. Для покрытия огромных расходов оставался лишь кредит, которым приходилось (покрывать не только потребности в самой стране, но даже «нужды союзников. Для одних союзников ежемесячно требовалось 10 млн. рейхсталеров. Такой кредит можно было найти лишь внутри страны. С Англией вели войну; от ганзейских и итальянских городов можно было надеяться получить деньги лишь по очень высоким процентам. Республика выдавала долговые обязательства, курс которых, конечно, сильно колебался, и которые вначале, при общей панике, имели очень небольшую ценность. Получению кредита помогла твердая позиция Амстердама, который и слышать не хотел об унизительном мире и возлагал свои надежды на собственную страну, на союзников, на императора и на Бранденбург{798}. Амстердамские коммерсанты поняли очень скоро, что можно будет добиться более легких мирных условий, чем предлагаемые Англией и Францией, а именно 30 млн. гульд. и уступка территорий{799}, если продолжать оказывать сопротивление, пойдя на дальнейшие жертвы. После того как французы отступили к востоку и был заключен союз с Брауншвейг-Люнебургом, кредит тотчас же поднялся, и оказалось возможным получить деньги. В конце сентября курс облигаций стоял на уровне 60%, после заключения союза с императором он повысился до 75, а в октябре до 93%. Правда, курс и потом еще сильно колебался и не всегда в сторону повышения. Объяснялось это характером ведения войны союзниками и принцем Вильгельмом III, не внушавшим доверия. В конце декабря курс облигаций стоял на уровне 50–55%. Когда в 1673 г. энергично приступили к собственным вооружениям, то курс улучшился, и высшая точка кризиса была пройдена.

В течение всего этого эпизода больше всего забот вызывала позиция союзников в отношении обещанных им Нидерландами субсидий, без которых император и Бранденбург, т. е. самые главные союзники, не могли вести войну. Тяжелое положение заставило в отношениях с императором прибегнуть к новому приему. Так как уплачивать наличными деньгами не было возможности, то вместо денег стали пересылать облигации. Это возбудило в Вене крайнее недоверие, и лишь постепенно императорскому послу в Гааге Лизола удалось рассеять сомнения Вены насчет субсидий в виде долговых бумаг. Но это отрицательное отношение, естественно, в течение длительного времени сказывалось в колеблющемся, нерешительном ведении войны императором. Лишь после того как в Вене укрепилось убеждение, что Нидерланды в состоянии платить только облигациями и что дальнейшее недоверие к облигациям лишь понизит их ценность и этим также кредитоспособность Голландии как союзника, императорское правительство решилось во время новых переговоров в 1673 г. признать этот способ уплаты{800}. При оплате исходили из фактического курса облигаций. Таким путем голландские государственные долговые бумаги стали одним из находящихся в обращении средств платежа. Амстердамская биржа, которая определяла курс этих бумаг, получила неизвестное до того времени непосредственное влияние на ведение войны и этим также — на международную политику[288]. Это событие вообще очень важно для правильной оценки характера и обращения биржевых бумаг.

Вначале Бранденбург, как и император, никак не мог приспособиться к этому способу платежа. Генеральные штаты обязались выплачивать курфюрсту наличными деньгами, однако оказались не в состоянии выполнить это обещание и предложили облигации. Курфюрст сначала вообще плохо разбирался в этом. Связь между биржевым кредитом и ведением войны была для него столь же непонятна, как и для венского императорского двора{801}. Еще при заключении союзного договора с Генеральными штатами в 1674 г. он поставил условием, чтобы «платежи производились только в звонкой монете, а не «in banco», т. е. банковскими переводами{802}, Дания, которая также являлась союзником Голландии, категорически отказалась принимать облигации, и лишь в 1673 г., когда положение улучшилось, она согласилась на новый договор и на эти условия.

Дело, однако, не ограничилось лишь однократным взаимодействием между происшествиями на амстердамской бирже и международными событиями того времени. Голландские государственные долговые обязательства стали предметом торговли и, как всякий другой товар, оказались зависимыми от конъюнктуры. Кредит и базирующаяся на нем система ценных бумаг распространились в таких местностях и в таких слоях общества, которые до того времени ничего о них не знали. Обращение на амстердамской фондовой бирже преимущественно облигаций провинции Голландии служит лишним доказательством преобладающего значения этой провинции и Амстердама. Значительно ниже был курс облигаций Генеральных штатов, что вполне естественно, так как большая часть республики была в руках врагов и будущность всего государства была еще совершенно не обеспечена. Курс их редко превышал 55%, в то время как курс облигаций провинции Голландии достигал в 1673 г. 80–85%.

В течение последующих десятилетий Амстердам постепенно превратился в фондовую биржу международного масштаба. С 1688 г. в Амстердаме началась игра на повышение и понижение курса ценных бумаг{803}. Как уже было упомянуто, предметом такой спекуляции были в особенности императорские займы. Потребность голландских капиталистов в инвестировании своих капиталов с течением времени все более возрастала. Вначале это были инвестиции преимущественно в акции крупных нидерландских заокеанских компаний, теперь же капиталисты стали приобретать отечественные государственные бумаги: как общегосударственные («генералитета»), так и отдельных провинций и городов, а также адмиралтейств. С увеличением капитала и численности рантье расширились возможности инвестирования во внешние займы, в особенности после Утрехтского мира. Амстердамская биржа взяла на себя исключительное или частичное посредничество в этом деле. В середине XVIII в. амстердамский биржевой бюллетень приводил перечень 25 разных видов внутренних государственных и провинциальных облигаций, трех видов местных акций, трех видов английских акций, четырех видов английских государственных бумаг, шести видов немецких займов и т. д., всего 44 различных вида ценных бумаг{804}. В 1796 г. эта цифра значительно возросла. Биржевой бюллетень содержал 57 видов внутренних займов, три императорских, четыре русских, три шведских, четыре датских, по два прусских и испанских, тринадцать американских, четыре польских, четыре саксонских, но ни одного английского и французского, а лишь «мандаты» («mandate»){805}.[289],[290] Из биржевого бюллетеня мы ничего не узнаем о частных займах. Биржевой процент, который в начале XVIII в. снизился до 2–13/4%, благодаря многочисленным иностранным займам повысился до 21/2 и 4%. Все более расширявшиеся в XVIII в. денежные операции отодвинули на задний план настоящую торговлю — куплю и продажу. Неверно, однако, мнение, что последняя будто бы была совершенно вытеснена.

Из спекуляций с валютой и акциями, несомненно, развилось также то мошенничество, которое начиная с XVII в. породило, особенно в Западной Европе, ряд своеобразных явлений. Родиной этих явлений была отнюдь не одна лишь Голландия, но высокое экономическое развитие этой страны привело к тому, что именно в Голландии многие явления этого рода были доведены до крайности и приняли здесь весьма специфические формы.

Еще до спекуляции с государственными бумагами, когда они обращались лишь в виде акций, в Голландии на основе высоко развитой культуры луковичных цветов в Гарлеме развилась настоящая тюльпаномания — спекуляция тюльпанами, которая имела все признаки и формы сделок на срок и приводила к настоящей биржевой игре на разницу{806}. Эта биржевая спекуляция с тюльпанами, которая продолжалась в течение длительного времени в 30-х годах XVII в. и велась с выработанными приемами, представляла собой не что иное, как мошенничество, возникшее из духа времени в местной торговой среде. Оно возникло из известной мании к тюльпанам, но затем валютные спекулянты придали ей характер бессовестных биржевых махинаций. Эта тюльпаномания испарилась лишь после того, как падение цен привело участников этой спекуляции к суровой действительности и показало им настоящую цену цветочной луковицы[291]. С историко-экономической точки зрения интересно, однако, что эта «торговля воздухом», эта биржевая спекуляция производилась не непосредственно валютными ценностями, вроде акций или государственных бумаг, но что могли спекулировать «ценностями», являвшимися продуктом фантазии и аффектации. Эта мошенническая спекуляция, основанная на тюльпаномании, имела значение как предвестница гораздо более серьезной и широкой биржевой спекуляции, распространившейся с конца XVII в.

Спекулятивный дух голландских коммерсантов сказывался также в биржевой торговле другими товарами, в отношении которых не было и помину о какой-либо мании. Так, биржевая спекуляция велась в Амстердаме в торговле такими важными продуктами нидерландского, очень развитого китобойного промысла, как китовый ус и ворвань; эта спекуляция (сделки на срок) имеет большое значение для истории развития этой отрасли народного хозяйства. Китоловы обычно возвращались домой между июнем и сентябрем. Таким образом, происходили две различные по своему характеру кампании. Весь год, в особенности весной и летом, покупали и продавали с доставкой «в течение сентября» или «между 1 сентября и концом октября», или «между 1 сентября и концом ноября», а впоследствии «после 1 марта» или «до конца мая». Эти сделки на срок заключались на основании предварительных данных о возвращающихся кораблях, но без каких-либо точных данных об итогах лова. Вторая спекулятивная кампания состояла в продаже и перепродаже контрактов в зависимости от ожидаемых перспектив; эти сделки часто основывались на личных отношениях и соображениях. При этом заключались очень рискованные сделки на разницу, которые часто служили причиной банкротств{807}.[292] На амстердамской бирже в XVII в. заключались также сделки на срок с перцем{808}.

Лишь для одного вида товаров власти выступали против таких сделок, а именно — для хлеба. Мы уже говорили о том, что в Амстердаме велась большая торговля хлебом; временами она превосходила по своему объему торговлю всеми другими товарами. Уже в 1617 г. здесь существовала хлебная биржа, которая в 1768 г. была переведена в новое, массивное здание. Однако биржевые сделки на срок с хлебом никогда по-настоящему не смогли развиться. Зачатки их обнаруживались издавна. Уже в середине XVI в. в Амстердаме, по-видимому, заключались такие сделки. Их запрещали{809}, но безуспешно, и лишь в 1698 г., когда народ особенно страдал от сильной дороговизны хлеба[293], Генеральные штаты 17 октября категорически запретили биржевые сделки на срок с зерном. В связи с возникшими по этому поводу разногласиями было разъяснено, что запрещение относится лишь к будущим контрактам. Эту торговлю называли «торговлей воздухом» (Windhandel). Запрещение намеревались отнести также к торговле хмелем, но со стороны биржи было ясно заявлено, что до того времени сделки на срок с хмелем не производились. Таким образом, запрещение распространялось только на хлеб, гречиху, горох, бобы{810}. В 1756 г. запрещение биржевых сделок на срок с хлебом было, вновь повторено{811}, но такие сделки с кофе и водкой продолжались{812}.

Установленный в 1689 г. амстердамскими властями биржевой налог на участников сделок с ост-индскими акциями в размере 1/2, а с вест-индских по 1/4 pro mille указывает на то, что от амстердамской биржи желали получить не только косвенные доходы, но что ее рассматривали в качестве объекта для прямого обложения. Этот налог впоследствии был снижен до 1/3 и 1/6 pro mille{813}. Ограничение налогового обложения лишь акциями компаний говорит о том, что сделки с государственными бумагами не приняли еще такого масштаба, чтобы служить объектом налогового обложения.

Распространение так называемой «торговли воздухом», торговли несуществующими товарами, имело отрицательные результаты именно для сделок с ценными бумагами и акциями. В 1716 г. и в последующие годы мошеннические общества Джона Лоу вовлекли в свой водоворот также и Нидерланды. В 1720 г. общая сумма займов страхового общества, учрежденного им в Нидерландах, достигла номинальной суммы в 1150 млн. гульд., которые почти полностью были потеряны{814}. Тем не менее этот горький опыт не отучил нидерландцев от дальнейших биржевых и спекулятивных эксцессов. Высшие круги давали этому пример. Во второй половине XVIII в. правители Амстердама в большинстве стояли очень близко к банкам и бирже. Самые крупные банкиры, такие, как Клиффорд, де Врей-Темминк, Дедел, Даниелш, были членами совета города, даже бургомистрами. Как во времена «золотого века»[294], ратуша вновь превратилась в филиал биржи{815}.