Чтение онлайн

Несмотря на все предостережения, спекуляция не прекращалась; ее результаты со всей силой проявились в кризисах, разразившихся в 1763 и 1773 гг. В 1763 г. целый ряд факторов подготовил амстердамской бирже сильный удар. В Германии после Губертусбургского мира[295] в результате предпринятой Пруссией монетной реформы произошло сильное обесценение всех обращавшихся денежных знаков, снизившихся до 1/4 своего номинала и даже ниже. Это отразилось, конечно, на вексельном курсе в Германии, а при тесной связи с амстердамским денежным рынком — также и на последнем{816}. Амстердам со своим избытком капитала всегда предоставлял большие кредиты северным странам, Германии и др.{817}. Так как вывоз из Голландии в эти страны по крайней мере в три раза превышал ввоз из этих стран, то дефицит покрывался за границей векселями, которые имели ценность лишь постольку, поскольку им доверяли. В течение десятилетий обращение векселей настолько возросло, что их сумма в 15 раз превышала ценность обращавшихся наличных денег и надежных бумаг в Голландии. К этому пассивному торговому балансу Германии, находившему свое выражение в вексельной задолженности, прибавились еще чрезвычайно тяжелые военные тяготы и порча монеты. До тех пор, пока крупные капиталисты дисконтировали векселя, все шло хорошо. Но экспорт из Голландии во время войны очень значительных сумм в виде английских займов привел постепенно к выкачке денег из страны. Поэтому у капиталистов отпала всякая заинтересованность учитывать векселя. Другие же капиталисты из предосторожности хранили свои деньги у себя, взысклвали деньги по векселям, срок которых истек, и отказывались предоставлять кредит под новые векселя. В конце концов, поскольку вся кредитная система базировалась на вексельном обращении, крах стал неизбежен[296]. После ряда банкротств в Амстердаме, Гамбурге, Бремене, Берлине, Лейпциге, Стокгольме и т. д. 25 июля последовало банкротство старой 200-летней фирмы де Нефвилля в Амстердаме. Предшествовал этому банкротству крах одного из первых еврейских банкирских домов «Аренд Иозеф и К°». После этого началось поголовное банкротство банков, причем многие воспользовались случаем, чтобы дешево отделаться от своих обязательств. Кассиры скрывались с доверенными им деньгами. Паника стала всеобщей. Денег нельзя было получить даже под ценные бумаги и товары. Амстердамский банк держался прекрасно. Банковские деньги в один день пали на 1/2% ниже кассовых денег, но быстро поправились, доведя ажио (лаж) до 1%. 4 августа было решено принимать в банк под квитанции (рецеписсы) серебро в слитках{818}. Банкротство Нефвилля привело к тому, что почти все векселя были возвращены в Гамбург опротестованными, что вызвало здесь в свою очередь многочисленные банкротства{819}. Гамбург, Брауишвейг и Стокгольм лишь очень нескоро оправились от этой катастрофы. В Гамбурге предприняты были шаги к тому, чтобы оказать поддержку Нефвиллю, в том же направлении действовали из Берлина. В Амстердаме на крах Нефвилля равнодушно смотрели и мало беспокоились о потерях за границей[297]. Шатким, по существу, оказалось тогда положение всех амстердамских банков, даже «Хопе и К°». Наибольшие потери понес Гамбург. Нефвилль оказался в состоянии выплатить своим кредиторам 70% задолженности; фактически по соглашению с кредиторами он выплатил лишь 60%. Но еще в 1799 г. гамбургские кредиторы ожидали оплаты своей части. Амстердамская биржа в общем быстро оправилась от этой катастрофы. Результат кризиса был тот, что русские и данцигские векселя, которые до того времени котировались лишь на амстердамской бирже, стали также котироваться на гамбургской и лондонской{820}, что очень повредило амстердамской бирже; доверие, которым она пользовалась за границей, пошатнулось. В связи с этим кризисом возникло много проектов восстановления упавшего было кредита; предложены были организация кредитного банка, выпуск бумажных денег, устройство лотереи.

Кризис 1772–1773 гг. следует почти целиком приписать спекуляции акциями и чрезмерной «торговле воздухом»{821}. На лондонской бирже уже издавна спекулировали в больших масштабах с акциями английской Ост-Индской компании. Летом 1772 г. это привело в Лондоне к многочисленным банкротствам. Этот кризис нашел свое отражение в Амстердаме, на бирже которого в это время также процветала невиданного размаха спекуляция ценными бумагами и акциями. Банкротство известного банка «Клиффорд и сыновья» дало сигнал к общей панике. За этим банкротством последовали другие. На этот раз опять обнаружился низкий моральный уровень купечества{822}. Кризис 1773 г. отличался от кризиса 1763 г. тем, что в то время, как в 1763 г. мелкие держатели не были им затронуты, а также благодаря покровительству со стороны крупных банков мало пострадали держатели иностранных займов, — в 1773 г. все они были сильно задеты кризисом. На этот раз вмешались также амстердамские городские власти: в январе 1773 г. они учредили ссудную кассу, которой банк предоставил необходимые средства{823}.

Амстердамский кризис оказал влияние на Гамбург, Стокгольм, Копенгаген, на Россию и на все страны, которые состояли в оживленных торговых и финансовых сношениях с Амстердамом. К кредиторам Клиффорда принадлежали Английский банк, германский император, датский король. Наконец, было решено удовлетворить кредиторов в пределах 30%. Во время этого кризиса были выдвинуты многочисленные предложения, которые отчасти имели своей целью более справедливое удовлетворение пострадавших. Действительный успех в этом направлении имел изданный 30 января 1777 г. новый устав о несостоятельности, более приспособленный к современным условиям, чем уставы 1659 и 1729 гг., относившиеся ко времени, когда сделки с векселями не имели еще того масштаба и значения, как во второй половине XVIII в.

Лотерейная игра, которая существовала в Нидерландах еще со средних веков, не представляла собой настоящей биржевой игры, но по внешности она имела много общего с последней. Она всегда преследовала благотворительные цели и с середины XVI в. стала также источником государственных доходов{824}. Более крупные лотереи начали проводиться лишь с конца XVII в. и сильно разжигали страсть к игре, причем благотворительный характер их постепенно отступал на задний план. Все более и более стали проявляться страсть к выигрышу, желание заработать деньги не работая{825}. Чем хуже было положение в стране, тем более увеличивалось число лотерей. Так было, например, в 1798–1803 гг.{826}.[298]

В круг деятельности биржи входило также страховое дело. Если непосредственное хозяйственное значение страхования весьма ограничено, то в качестве вспомогательной отрасли оно имело неоценимое значение для торговли и судоходства; поэтому в историко-экономическом исследовании его нельзя не коснуться.

Страховое дело перешло к Амстердаму, как часть антверпенского наследства. Вначале объем его был весьма скромным, так как страхование морских судов, которое тогда превосходило по своему значению все другие виды страхования, еще не было развито в таком масштабе, как впоследствии; многие купцы предпочитали нести риск сами. Однако уже в XVI в. видный купец и одновременно поэт Румер Висхер (род. в 1547 г.) энергично действовал в области страхования судов. Оно часто проводилось на общий счет{827}. Только в течение XVII в., ввиду рискованности плавания по морю, морское страхование расширилось. Охранные суда, плавание судов под конвоем не гарантировали от потерь. За 1624–1634 гг. около 400 крупных судов было разграблено, много купцов из-за этого окончательно разорилось. Фрахты поэтому все более дорожали, страховые премии повысились с 2–3% до 8–10%{828}.

Уже в 1617 г. Михаел де Маухерон выдвинул предложение организовать общую «Страховую палату» («Camer van assurantie»). Но оно не было осуществлено{829}. В конце 1628 г. несколько амстердамских купцов вновь выдвинули этот план; они проектировали организацию страхового общества, которому была бы предоставлена монополия сроком на 24 года{830}. Всякий купец, который вел торговлю с Востоком или Западом, обязывался страховать 9/10 отправляемых товаров, 1/10 не страховалась и оставалась под его личный риск. Страховая премия должна была составлять 11/2–51/2%. Компании предоставлялось право контроля над судами. Ни одно судно не имело права получать конвой от государства без предъявления свидетельства об оплате премии компании. Сама компания обязывалась постоянно содержать на море по меньшей мере 60 военных кораблей, за что получала монополию на торговлю с Африкой и Левантом.

Этот план, инициаторами которого были видные коммерсанты Алберт Кунрадш Бюрг, Элиас Трип, Ханс ван Лон, встретил, однако, сильные возражения. С одной стороны, в Амстердаме опасались монополистического характера компании, а с другой — боялись, что премия, которая по проекту должна уплачиваться лишь в случае нужды, может превратиться в постоянное бремя для торговли. Это может побудить другие народы, на которых также будет возложено это бремя, с своей стороны, взимать аналогичные поборы с голландцев{831}. Противником плана выступил также Гарлем{832}. Гарлемцы справедливо указывали, что ошибочно предполагать, будто бы у других народов нет моряков, знающих дорогу к Гибралтару, и что они поэтому принуждены будут согласиться на такие премии. Такое принудительное обременение, утверждали они, лишь отвлечет торговлю от Голландии и принесет вред промышленности; помимо того, этот план противоречит также нидерландской свободе, между тем как «мы во всем свете известны как свободные нидерландцы». Амстердамцы указывали еще на ущерб, который план принесет судостроению. Компания отвлечет от него на 3–4 года большие капиталы, сильно вздорожает лес и т. д.{833} Главными мотивами, выдвинутыми при обсуждении проекта, были высокое обложение и ограничение свободы. За проект стоял вместе с другими внутренними городами Лейден, который издавна проявлял протекционистские тенденции. Наконец, в качестве аргумента в пользу необходимости избегать таких обременительных учреждений, выдвигалась конкуренция со стороны Гамбурга{834}. Перевес получили отрицательные голоса портовых городов, которые и знать не хотели о такой принудительной организации{835}.

В ближайшие годы план этот вновь многократно возникал, каждый раз в немного измененной форме и частично с учетом выдвинутых против него возражений. Так, в проекте 1634 г. монополия ограничивалась нехристианскими областями Леванта и Африки, а субсидия со стороны государства снижалась с 40 до 20 тонн золота{836}.[299] Однако из-за сопротивления Голландии план этот, несмотря на настояние Генеральных штатов и на большой интерес к нему принца Фридриха-Генриха, не имел успеха. Амстердам, который и тогда оказывал принцу упорное сопротивление{837}, твердо оставался при своем отрицательном мнении по отношению к плану. Вместо обременительных страховых премий он готов был согласиться лишь на «торговый налог» (Veilgeld). Кроме того, подозрение внушали частные интересы участников компании и сомнения в способности частного общества вооружать и содержать военные корабли{838}. Амстердам, имевший на своей стороне только Гарлем и мелкие города северных районов, выступил в 1634 г. против большей части провинций, которых поддерживали Фридрих-Генрих, Государственный совет и штаты Голландии. В 1636 г, план этот был решительно отвергнут Амстердамом{839}, и дело было окончательно ликвидировано. Между тем положение на море улучшилось. В конце 1637 г., когда Тромп и Витте де Вит встали во главе флота, начался славный период нидерландского морского флота. Проект этот всплывал еще несколько раз, но лишь для того, чтобы столь же быстро исчезнуть. Весь этот эпизод интересен для истории страхового дела; он служит, кроме того, лишним свидетельством преобладающего влияния Амстердама.

Если были выступления против плана принудительного страхования, в отношении которого действительно имелись серьезные сомнения, то это отнюдь не означало, что так же отрицательно откосились и к частному страхованию. В течение XVII в. страховое дело получило дальнейшее развитие, в особенности в Амстердаме; но в первой половине XVII в. ничего не было слышно о самостоятельных страхователях, которые занимались бы специально этим делом; не было их также и в Роттердаме. Страхование производилось купцами наряду с другим делами{840}.[300]

Широкое распространение страхования в Амстердаме видно из того, что иностранцы много и часто производили страхование в этом городе. Например, Гамбург страховал свои конвойные корабли{841}. В Амстердаме страховали потому, что страховая премия была там ниже, чем в других местах. Около 1720 г. в Амстердаме было примерно 100 страховых маклеров, а в Гамбурге в 1701 г. — всего 18{842}.[301]

Страховое дело Голландии принадлежало все же к авантюристическим предприятиям. Уже вышеупомянутые планы 1628 г. и последующих лет не были совершенно свободны от фантастических идей, а в 1720 г. страховое дело Голландии было втянуто в процветавшую тогда спекуляцию акциями{843}. В Амстердаме, где всего лучше были осведомлены о состоянии дел, с самого начала отнеслись к этому довольно отрицательно; проектировавшееся тогда страховое общество не было образовано из-за возражений со стороны городских властей. В Роттердаме были смелее и организовали «Общество страхования» (Maatschappy van assurantie) с капиталом в 12 600 тыс. гульд.{844}.[302] На фоне многочисленных организованных в то время в Голландии дутых обществ, которые также заявляли в своих объявлениях о «страховании», это общество пользовалось уважением, поскольку оно удовлетворяло определенной потребности, разумно управлялось и просуществовало до настоящего времени. Организация этого общества тотчас же сказалась за границей; образовавшиеся в том же году в Гамбурге несколько страховых обществ определенно ссылались на роттердамскую компанию. Указывали также на то, что если гамбургским обществам не повезет, то много заинтересованных лиц вложит свои деньги в роттердамское общество{845}. Наряду с этим обществом некоторого успеха достигло также мидделбургское общество. Однако это общество занималось более страхованием от огня, чем страхованием морских судов.

Упадок грузового судоходства в XVIII в. повлек за собой сокращение морского страхования. Организация жизнеспособных страховых обществ за границей, в особенности в Гамбурге, сделала здесь страховое дело независимым от Амстердама, где все еще ощущался недостаток объединения и в страховом деле{846}.

8. ТОРГОВЛЯ И ТОРГОВАЯ ПОЛИТИКА

В середине XVI в. торговля Северных Нидерландов не могла сравниться с тем расцветом, который переживала торговля Южных Нидерландов с ее центрами вначале в Брюгге, а затем в Антверпене. Валлонско-фламандская промышленность также значительно превосходила тогда североголландскую. Такие города, как Гент, Мехелн, Брюгге, Лувен, Антверпен, являлись центрами старой, имевшей прочные корни культуры с высоко развитой промышленностью, которой северо-нидерландская промышленность с центрами в Лейдене, Амстердаме, Делфте, Роттердаме много уступала. Брюгге и Антверпен стояли в Северной Европе на первом месте по торговле с Левантом, Испанией, Португалией, Италией. Здесь был центр торговли пряностями. Здесь имела свои фактории Ганза, в то время как даже в периоды своего наибольшего расцвета Ганза никогда не создавала прочных факторий в Северных Нидерландах.