Чтение онлайн

Наихудшие испытания в этом отношении выпали на долю великого курфюрста Бранденбургского. Нидерландцы беспрерывно ставили ему как прямые, так и косвенные препятствия во всех колониальных планах, намечавшихся им начиная с 1647 г. Его предприятия не были к тому же скрытыми голландскими, подобно шведским и датским, а в основном чисто немецкими, несмотря на то, что позже в них принимали участие иностранные, преимущественно голландские, дельцы и что деньги для предприятия добывались много раз в Голландии в форме пожизненных и выигрышных рент{1206}. Проекты курфюрста были ненавистны голландцам уже и потому, что их инициаторами являлись опять-таки их соотечественники, например Арнаулдт Гейселс вам Лир из Гелдерланда и позже Рауле из Флисеингена[393]. Это было вполне понятно, потому что в Германии встречалось немного таких сведущих людей[394]. Неоднократные протесты курфюрста против дерзости Генеральных штатов и его требования свободы мореплавания и свободы действий в открытом море также и для его подданных и его флага приносили ему мало пользы. Голландская Вест-Индская компания пыталась даже не допускать поселений на африканском побережье и мешать им открытым насилием. Только в 1687 г. Генеральные штаты постановили, что компания должна уважать права бранденбургских поселений{1207}. Тем не менее, вскоре последовали новые выступления против немцев. Когда в начале XVIII в. бранденбургская Африканская компания уже пришла в упадок и нуждалась в денежных средствах, ей изменили и ее голландские участники. Еще прусский король Фридрих-Вильгельм I пытался завязать дело с несколькими роттердамскими купцами. Но они колебались в связи с изданным Генеральными штатами воспрещением пользоваться прусским флагом. И здесь дело окончилось продажей прусских африканских владений голландской Вест-Индской компании за 6 тыс. дукатов (1717 г.){1208}.

К подобным попыткам пробить брешь в присвоенной себе Нидерландами монополии сношений с заморскими странами и эксплоатации тропических областей принадлежали также торговые привилегии, дарованные в 1632 г. графом Ульрихом Остфрисландским нескольким нидерландским купцам для учреждения Абиссинской компании, которая должна была вести торговлю вокруг Африки со странами, лежащими на Красном море. Но и здесь по настоянию голландской Ост-Индской компании Генеральные штаты немедленно воспрепятствовали такому вторжению в ее права. Особым мандатом всем подданным республики было воспрещено вступать на службу к этой компании и повелевалось конфисковать оба купленные в Энкхёйзеке и оборудованные ею корабля. Таким образом, делу был положен конец{1209}.

В таких случаях голландцами двигало твердое внутреннее убеждение в том, что здесь грозит опасность их монополии и что полезно будет заранее положить предел таким попыткам, хотя бы кажущимся поначалу невинными и ничтожными. Они понимали, что если Германия обеспечит себе непосредственное получение тропических продуктов, — бранденбургская Африканская компания стремилась заполучить главным образом каучук и слоновую кость, — нидерландцы могут лишиться обширного рынка сбыта и что', основав колонию в Африке, немцы могут потом обосноваться и в других тропических странах. В высшей степени вероятным казалось, что Гамбург, до тех пор нерешительный и выжидающий, примется тогда извлекать пользу из этих колоний. В компаниях же, продолжавших свое существование и далее, т. е. в шведской и в датской, участие голландцев было настолько велико, что они и в них обеспечили себе большую часть прибылей и выгод, чему помогало их умение заблаговременно скупать на аукционах привезенные из-за моря товары, оставляя другие нации ни с чем{1210}.[395]

РАЗДЕЛ II.

ПЕРИОД ФРАНЦУЗСКОГО ГОСПОДСТВА

С началом французской революции вздорожание зерна вызвало колоссальный рост хлебной торговли Амстердама и создало ему тем самым на долгое время и в последний раз высокую конъюнктуру в торговле. Вывоз зерна во Францию, составлявший в 1788 г. по ценности в круглых цифрах 700 тыс. ливр., поднялся в следующем году до 14 млн.{1211},[396] Несмотря на то, что это вызывало затруднения в самой Голландии, прибегнуть опять к воспрещению вывоза все же не решались, так как такое мероприятие неизменно тормозило ввоз. Во всем прочем нидерландская торговля с Францией во время революции пришла в упадок, от которого уже никогда не смогла оправиться.

Когда началась война коалиции против Франции, прекратилось и снабжение Франции военными материалами, чем до того времени Голландия усердно занималась{1212}; с обеих сторон продолжалась только торговля неконтрабандными товарами. Но и последней был нанесен сильный удар, когда в январе 1795 г. Нидерланды были оккупированы французами. Предварительно прилагались все усилия, чтобы разъяснить французам» что оккупация не принесет им никаких экономических выгод, так как богатство Нидерландов фиктивно, зиждется на долгах других наций и им едва ли можно будет располагать в такое время, когда грозит всеобщее банкротство, а составляющие часть этого богатства колонии будут тогда потеряны и попадут в руки англичан{1213}. Французы как будто понимали это или должны были вскоре понять, но тем не менее это не удержало их от оккупации Нидерландов{1214}. По всей вероятности, во Франции ясно представляли себе характер голландцев того времени и их слабую способность к сопротивлению. Ведь писал же еще в мае 1790 г. один урожденный француз, долгое время живший в Голландии, что он изучил интересы голландцев и притязания отдельных городов и провинций, их честолюбие и соперничество между собой и т. д.; все это создает в народе бесконечное множество партий, беспорядок и путаницу; нет на свете другой страны, где бы царило такое множество разновидностей эгоизма, как здесь: эгоизм городов, эгоизм провинций, эгоизм государственный и профессиональный, эгоизм личный и т. д.[397] Народ, отличавшийся таким характером, было, конечно, нетрудно покорить.

Период, начавшийся в 1795 г. французским вторжением в Нидерланды, принес с собой совершенно своеобразные условия, что позволяет выделить этот период и в хозяйственном отношении. Сначала оккупация, отмена старой конституции и создание новой казались только политическими событиями; но с ними были связаны экономические следствия такого объема, что их полное значение могло быть оценено лишь много позже.

При своем вступлении в Нидерланды французы очутились в стране с 2 млн. жителей и с очень густым по тогдашнему времени населением в 3200 человек на квадратную милю. Страна еще не была высосана; она обладала большими внутренними ресурсами и хотя ее материальные запасы уже пострадали и долги сильно возросли, все же она располагала еще национальным богатством почти в 3 млрд. гульд{1215}.

Среди хозяйственных перемен, принесенных стране вторжением и последовавшим в 1798 г. созданием «Батавской республики», важнейшее место занимали включение новых провинций Дренте и Северного Брабанта[398] в пределы таможенной линии, уравнение городов с деревней в экономико-правовом отношении, упразднение но всем провинциям всяких воспрещений вывоза, пошлин и т. п., затем упразднение дордрехтского складочного пункта (стапельного права). В 1798 г. последовало провозглашение «свободы труда» и отмена принудительного вступления в цехи, в 1799 г. — объявление всех почтовых контор государственными учреждениями[399]. Особенное значение имела отмена привилегий Ост-Индской компании 24 декабря 1795 г. и введение унифицированной монетной системы, которая натолкнулась, правда, на большие трудности и была в 1810 г. заменена французской монетной системой{1216}. Мероприятием большого значения для деревни было упразднение всех помещичьих привилегий. Действовали не всегда последовательно; так, была сохранена и даже подтверждена законами 6 декабря 1805 г. и 23 января 1809 г. монополия на совершение регулярных товарных рейсов между городами[400].

Реформы коснулись также и положения евреев. Декрет 2 сентября 1796 г. предоставлял им полностью гражданские права батавцев. Правда, он сопровождался напоминанием властям на местах, чтобы они не урезывали прав евреев{1217}.[401]

В то время как в Нидерландах в целом с 1795 г. шла борьба за единство государства, хотя и не увенчавшаяся полным успехом, почти во всех городах окончательно рухнуло господство купеческого патрициата, поскольку оно не было сильно надломлено уже в период предшествующей борьбы «патриотов». Но политический переворот в городах не явился решающим для хозяйственной жизни страны.

Грубая действительность стояла в резком противоречии с названными мероприятиями, проникнутыми духом «свободы, равенства и братства» и в теории обладавшими в некоторых случаях бесспорными экономическими достоинствами.

Сомнительным было проведение этих мероприятий в государстве, самостоятельном только по видимости, в действительности же целиком зависимом от французской республики и ее хищнической администрации. О самостоятельной экономической политике не могло быть даже и речи, так что перечисленные реформы не имели пока почти никакого значения.

Единственной отраслью хозяйства, дела которой шли хорошо и на которой сказалось благоприятное влияние нововведений, было сельское хозяйство. С одной стороны, сельское хозяйство было не так доступно денежным вымогательствам иностранных властей, как амстердамская биржа или торговля; а с другой стороны, без него нельзя было обойтись во время продолжительных войн, как без источника необходимейших для жизни предметов — хлеба, скота и молочных продуктов, — и потому его надо было щадить.

Торговля с Францией поддерживалась; но торговый баланс, до 1789 г. бывший для нее активным, изменился в пользу Голландии, так как она должна была снабжать Францию в значительных размерах колониальными продуктами, получаемыми из Англии; колониальные товары не были включены в изданное Генеральными штатами 16 сентября 1796 г. запрещение ввоза английских товаров. Значительная часть товаров для Франции, например северных, шла теперь через Голландию. Морской экспорт из Франции в Амстердам, ценность которого составляла в 1791 г. в круглых цифрах 23 млн. ливр., в 1795 г. не превышал 5,5 млн.{1218}. Торговые сношения велись почти полностью сухим путем через Бельгию.

С господствующим положением Амстердама в хозяйственной жизни Нидерландов было покончено. Прежнее положение сохранялось только в области кредита, поскольку это допускали недостаток в деньгах или воздержанность капиталистов. Провинция Голландия являлась теперь лишь частью целого. Экономический центр тяжести передвинулся во внутренние провинции, в которых преобладало сельское хозяйство. С этим, конечно, была связана перемена в экономической политике, свернувшей, насколько она вообще могла проявлять себя, всецело в русло протекционизма сельскому хозяйству и промышленности. На некоторое время Амстердам уступил свое первенство Гамбургу{1219};[402] возвратить себе совсем свое прежнее положение ему уже никогда не удалось. Мелкие приморские города, как, например, Хорн и Энкхёйзен, все более и более терявшие свое значение в течение XVIII столетия, пришли в совершенный упадок; только Харлинген держался еще благодаря своей оживленной торговле маслом и сыром{1220}.