Чтение онлайн

Историки кооперативного движения настойчиво утверждали несомненную важность того факта, что правительство наконец официально нашло деньги для краткосрочного сельскохозяйственного кредитования и что крестьяне теперь получили доступ к большим средствам, чем до обнародования данного закона [119] . Но деньги — это еще не все, а принцип, лежащий в основе новой системы мелкого кредита, гласил, что само крестьянство не способно управлять собою. Крестьяне снабжались инструкциями и советами, находились под наблюдением и подвергались принуждению со стороны агентов местной и центральной администрации, которые отчитывались перед губернскими комитетами по мелкому кредиту. Сотрудники Министерства финансов очень старались подчеркнуть, что инспектор обязан стать также и инструктором, и благодетельным педагогом, а кооперативы должны быть «самостоятельными» выразителями «самодеятельности». Но, лишая данные учреждения их прерогатив, заблаговременно и жестко устанавливая пределы их функционирования и подчиняя их персональному надзору со стороны внешних агентов, финансовая бюрократия тем самым подвела институциональный базис под ту установку, что русский крестьянин не готов действовать самостоятельно в тех учреждениях, которые требуют «гражданской зрелости». Так возникло понятие «крестьянской самодеятельности», установленной и управляемой государством, так зародился парадокс, который будет характеризовать массовое кооперативное движение еще более десятилетия. Подобным же образом проявились и последствия введения в жизнь понятия «трудового принципа»: крестьяне не считались лишь работниками, но по-прежнему имели право работать и только работать, тогда как другие присваивали себе права на их интеллектуальную и управленческую деятельность.

В то время как община и юридически обособленное крестьянское сословие были sine qua поп аграрной политики, сам факт обсуждения кооперативных учреждений был довольно радикальным явлением. Защита кооперативов подразумевала существование альтернативных форм социальной организации общины (путем отбора ее членов по профессиям и степени экономической функциональности) и включала в себя определение и реализацию тех политических действий, которые должны были отражать новые социальные категории. Сотрудники Министерства финансов доказывали, что это означает простое принятие неотвратимых социально-экономических изменений, которые принесло развитие нового общероссийского рынка; гораздо менее охотно они признавали, что носителями изменений или их бенефициариями должны стать именно «капиталисты». Говоря конкретнее, ими предполагалось, что ростовщики, торговые посредники и «эксплуататоры» всех мастей могут быть отделены от «трудового крестьянства» и не допущены в кооперативные учреждения, выступающие в виде новой крестьянской общности. Из хитросплетения данных процессов — ликвидации крестьянской сословной обособленности и выборочного принятия экономических изменений — возникли такие понятия, как «трудовые» и «нетрудовые», «производительные» и «непроизводительные» элементы. «Рынок» не мог просто освободить крестьян от сословной принадлежности и общины; он должен был привести обновленное крестьянство под власть рационального государства и сведущего образованного общества, одновременно освобождая его от тех, кто подпадал под определение «эксплуататора».

Антикапитал истический этос, проявившийся в этих подходах, был в достаточной степени подтвержден документально рядом исследователей. Удивительно, что эти настроения стали столь очевидны в недрах Министерства финансов — того учреждения, которое, казалось бы, желало, хотя и на своих условиях, взращивать в России предпринимательскую прослойку. Но, отстранившись от абстрактного духа антикапитализма, можно заметить, что под «эксплуататорами» бюрократия при этом подразумевает конкретные группы людей — зачастую тех же крестьян, которые обрабатывают сельхозпродукцию и торгуют товарами, произведенными другими крестьянами. И в рассматриваемый период правительственные чиновники начали предпринимать меры по ослаблению экономической активности этих групп и недопущению их в новые, активно поддерживаемые государством общности.

Эти выводы, уже вызревавшие в дискуссиях о кредитных кооперативах, проявились во всей красе, когда правительственные чиновники стали разрабатывать меры по организации сельскохозяйственных товариществ (артелей). Министерство земледелия и государственных имуществ в 1897 г. опубликовало шаблоны уставов сельскохозяйственных товариществ (тем самым связывая их с государством гораздо теснее, чем в свое время артели, созданные Н.В. Верещагиным в 1870-х гг.). Товарищества должны были объединить производителей в конкретных отраслях сельского хозяйства с целью совместной обработки, сбыта продукции и закупки нужного инвентаря. Они получили право брать кредиты в любом внешнем учреждении, которое пожелает их дать. Проблема обеспечения кредита снова поднимала вопрос о платежеспособности и ответственности, и Министерство земледелия одобрило механизм, который Министерство финансов предложило для кредитных кооперативов в 1895 г.: в случае банкротства каждый член является равно ответственным по долгам товарищества. Это означало, по сути, круговую поруку и отсутствие любых видов частной собственности в качестве обеспечения; а кредитор автоматически получал право проводить аудит любого кооператива, который он кредитует. С тех пор как частные банки проявили явное нежелание выдавать ссуды лицам и учреждениям, не владеющим никакой собственностью, роль кредиторов, ревизоров и инспекторов легла на правительство и земства.

Сельскохозяйственные товарищества были призваны вести дела на свободном рынке, и огромный объем работы Министерства земледелия относился здесь как раз к той отрасли аграрного производства, которая легко включалась в товарный обмен и давала высокие прибыли, а именно — к молочной промышленности. Замечание, сделанное А. Энгельгардтом в 1870-х гг. о том, что выталкивание на рынок лишает бедные хозяйства основного источника пропитания, заставило правительство уделить внимание прежде всего губерниям, обладавшим большими пастбищными площадями, — Западной Сибири и северу Европейской России. В 1901 г. Министерство земледелия послало ряд инструкторов в район северных и северо-западных губерний (Вологодская, Олонецкая, Костромская, Новгородская и Псковская). Многие из них были датчанами, которые привезли в Россию новые технологии животноводства и обработки молочной продукции, а кроме того, были хорошо знакомы с процветающим в Дании кооперативным движением. Посылать датчан на русский север одних и с самостоятельным статусом было проблематично, так что правительство предоставило их в распоряжение земств, которые и снабдили их надлежащими инструкциями и необходимыми данными о местных условиях. Министерство земледелия наняло еще двух инструкторов и пять технических специалистов и направило их в Тобольскую и Томскую губернии Западной Сибири. В течение первого года работы в Тобольске правительственный инструктор учредил первые 12 маслодельных артелей [120] .

Сотрудники Министерства финансов ухватились за эти артели как за яркий пример успешного функционирования кооперативов в сельском хозяйстве. Они опубликовали серию статей с таким расчетом, чтобы их выход совпал с открытием Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, что придавало особое значение новым учреждениям. Целью чиновников не было собственно, увеличение объемов производства масла и сыра: Сибирь и северные губернии Европейской России обладали достаточными пастбищными площадями, чтобы производить немалые излишки данной продукции, а открытие железнодорожной линии до Кургана в 1896 г. и реконструкция железной дороги Москва — Ярославль — Вологда в 1899 г. предоставляли дешевый и быстрый транспорт. Не так уж трудно было и найти средства на расширение сети железных дорог или на поощрение экспорта (это был лишь предлог для вовлечения Министерства финансов в данную сферу правительственной политики), ибо частная торговля была уже втянута в этот процесс. В год открытия Сибирской железной дороги по ней прибыли купцы из Петербурга, чтобы распространять механические маслобойки среди потенциальных производителей. Русские, немецкие, английские и датские экспортеры вскоре открыли в Кургане свои конторы для оптовой торговли и напрямую связали местных производителей с рынками сбыта в России и за рубежом.

Если бы авторы этих статей были заинтересованы только в повышении эффективности производства, более высоком качестве продукции, низких ценах и расширении экспорта, тогда усилия правительства могли быть направлены исключительно на координацию деятельности приблизительно 3700 владельцев существующих маслобоен в северных губерниях и Сибири. Эти предприятия в 1902 г. продали масла на сумму 30 млн. руб. Правительство также могло сосредоточиться на деятельности оптовых фирм, уже в то время активно внедряющих в экономику вертикальную интеграцию [121] . Но сотрудники Министерства финансов не хотели принимать в расчет возникавшую сеть частного торгового предпринимательства как некоординируемую, неэффективную и нерациональную: они предложили заменить ее вполне рациональными, поддерживаемыми государством кооперативами объединенных «производителей». В этой ситуации факт владения частной собственностью и предпринимательства становился аналитическим средством для поисков ответа на более общий вопрос о социально-экономическом упорядочении государственной и социальной жизни.

В феврале 1902 г. «Вестник финансов» опубликовал протоколы внутриправительственного Совещания по вопросу о мерах содействия производству и сбыту сибирского масла. Участники Совещания решительно заявили, что ситуация в данной сфере является «хаотической»: производители молока разбросаны на огромных просторах Западной Сибири при отсутствии прочных и непрерывных связей между собой; небольшая прослойка владельцев частных маслобоен скупает молоко и производит масло; огромное количество скупщиков [122] закупает масло небольшими партиями у производителей и, в свою очередь, продает товар большим торговым домам, а те уже поставляют масло потребителям в России и за рубежом.

Авторы статей назвали такие отношения «эксплуатацией», тем самым указывая на необходимость структурной перестройки «крестьянства» и всей динамики общественных отношений в деревне. «Крестьяне» являлись всего лишь простыми «производителями», бедными и беспомощными перед лицом хищных скупщиков, носителей заразы «дикого капитализма». Эти последние вообще не считались «крестьянами» — даже если большинство их принадлежало к крестьянскому сословию, а многие из них были местными жителями; их величали не иначе как «спекулянтами», «частными предпринимателями» и «эксплуататорами». Кооперативы были призваны стать тем инструментом, с помощью которого «производительные» и «непроизводительные» элементы должны были выявляться в общей массе крестьянского сословия и изолироваться друг от друга. Таким образом предполагалось создать для честных производителей рациональную, поддерживаемую государством торговую сеть: «Для того, чтобы местные скотоводы не делались жертвой эксплуатации мелких хозяев маслоделен, а вместе с тем не была подорвана окончательно репутация сибирского масла, так как заводчик-маслодел мало заинтересован в сбыте хорошего продукта, единственным исходом является сплочение самих производителей молока в кооперативные товарищества… В интересах дела желательно, чтобы большая часть этих заводов из частнопредпринимательских перешла в руки товариществ» [123] . Совещание рекомендовало правительству распределять ссуды на новое оборудование для артелей на основе круговой поруки [124] .

Отдельную статью Министерство финансов посвятило Северу Европейской России. Здесь также господствовали скупщики и вместе с представителями заграничных торговых домов дробили рынок, серьезно запутывая торговые операции. Комментируя провал экспериментов Верещагина в 1870-х гг., авторы статьи отмечали: «частные предприниматели и их маслодельни и сыроварни в значительной степени преобладают над артельными». Указывалось, что, так же как и в Сибири, львиная доля прибыли поступает не производителям, а посредникам — положение, которое признавалось ненормальным и нежелательным. Поскольку производители-крестьяне не контролировали ни маслобойни, ни торговлю маслом, они были заинтересованы исключительно в том, чтобы продать побольше молока, а потому, очень вероятно, разбавляли молоко водой. Авторы заключали, что артели должны достичь «более справедливого распределения прибыли между заводчиками и крестьянами-поставщиками сырья», а профессиональный надзор будет гарантировать «улучшение техники производства, поднимая тем и качество продуктов» [125] .

При обсуждении ситуации с торговлей маслом в целом по России представители Министерства финансов настаивали на том, что вопрос специализированного централизованного надзора и соучастия является всеохватывающим и всегда актуальным. Появление железных дорог само по себе не означало, что крестьянин уже знает, как бронировать вагоны и платформы в товарном поезде под свой товар, не говоря уже о вычислении стоимости доставки по коэффициенту веса/расстояния. Доступность кредита не означала того, что крестьянин знает, где можно его испрашивать и какие требования предъявляются при его выдаче. И самое важное: само по себе существование в России кооперативов, напрямую копирующих европейский опыт, не означало, что крестьянин знает, что это такое, как добиться утверждения правительством его устава или как управлять кооперативом. Все это, по мнению авторов статьи, требовало появления особого государственного учреждения и крупного штата подготовленных специалистов, готовых поехать в деревню с целью сделать идеи кооператорства доступными для крестьян посредством продолжительного авторитетного руководства и надзора. В 1903 г. Министерство земледелия уже имело 39 инструкторов и специалистов в Западной Сибири и планировало направить еще больше. Но вверенные им полномочия распространялись далеко за пределы финансового и технического надзора: они должны были стать составной и неотъемлемой частью непосредственной работы кооперативов, обеспечивая «руководство» и лично отбирая из местных крестьян кандидатуры для членства в правлении подотчетных товариществ [126] .