Чтение онлайн

Столь серьезная степень участия инспекторов в делах артели, помимо прочего, предполагала не просто удаление из нее частных предпринимателей как таковых. Многие из торговцев и владельцев предприятий сами были членами крестьянского сословия, а некоторые еще и местными жителями. Таким образом кооперативы порождали структурную перестройку местных крестьянских сообществ. Данный аспект стал еще более очевидным, когда государственные инструкторы стали упоминать в своих отчетах, что кооперативные перерабатывающие предприятия, которые они основали в Сибири, вытесняют не только частные, но и общинные крестьянские аналоги. Общины издавна всем миром учреждали маслобойни и сыроварни, продавали масло и сыр оптовым скупщикам, а выручку использовали для поддержания в порядке церквей и школ. Подобная практика, как отмечали авторы статей, абсолютно несовместима с принципом всесословности и рыночным производством и, следовательно, не имеет права на существование. Некоторые артели с успехом полностью отделялись от общины и сельской администрации, в то время как отдельные общинные предприятия преобразовывались в артельные, но с меньшим числом производителей [127] .

Все эти схемы и предложения находились в разработке и активно дебатировались, когда в начале 1904 г. Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности присоединилось к дискуссии при обсуждении масломолочного производства. Ссылаясь на записку, представленную Министерствами земледелия и финансов (краткое изложение наблюдений и выводов, появлявшихся на страницах «Вестника финансов» в 1902 г.), Совещание поддержало развитие артелей как меру, направленную «против эксплуатации крестьян скупщиками» и на уничтожение зависимости землепашцев от скупщиков [128] .

В начале 1905 г. Николай II распустил Особое совещание по причинам, которые остаются неясными; возможно, это решение бьшо связано с усиливающимися социальными конфликтами и массовыми беспорядками, которые постепенно расширялись и вскоре привели к полномасштабной революции. Поскольку Совещание прекратило свою работу на неопределенное время, дискуссия по всей совокупности предполагаемых изменений отошла от проблем отношений собственности и земельной реформы и сосредоточилась на органах всесословного местного самоуправления и администрации. Но Министерство финансов уже провело в жизнь кооперативную программу, которая должна была обеспечить юридические и финансовые основы для развития массового кооперативного движения, возникшего в течение последующего десятилетия; смысл и значение этой программы выходили далеко за рамки проблем кредита, торговли и кооперативов как таковых. Витте и его единомышленники в центральном правительственном аппарате мотивировали это тем, что отрицание факта экономических изменений породит противоречивую и взрывоопасную ситуацию. Рынок проникает в деревню, нравится это или нет крестьянам и чиновникам, но крестьяне встречают его, располагая учреждениями и правовой системой, созданными для других условий. Они нуждаются в руководстве компетентных специалистов, понимающих природу новых экономических отношений, — но сословная система может гарантировать только то, что специалисты и крестьяне будут иметь минимум контактов между собой в любых комбинациях. Крестьянство нуждается в кредите для успешной торговли в условиях рыночной экономики — но существующее имущественное право оставляет крестьян неплатежеспособными. Наконец, они нуждаются в усовершенствовании методов ведения хозяйства — но земля, на которой это должно происходить, не принадлежит им. Более того, ожидается, что крестьяне будут уважать свою и чужую частную собственность — но сама идея частной собственности остается им чуждой.

В конце 1904 г. Витте опубликовал «Записку по крестьянскому делу», которая представляла собой подборку цитат из отчетов местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности, поданных в качестве единой, последовательной аргументации. Автор открыто утверждал, что кооперативы являются новой формой социально-экономической организации, а следовательно, и новым подходом к аграрному вопросу [129] . Он указывал, что кооператив и община не просто сильно отличаются друг от друга, а являются противоположными и взаимоисключающими институтами. Община есть объединение множества разросшихся семей, тогда как кооператив объединяет «отдельных лиц». Община базируется на коллективном владении имуществом, возникшем в уже отжившую эру господства «примитивных» способов производства, и в современных условиях «порождает апатичное отношение к делу», тогда как кооперативы объединяют «собственников в союзы… но отнюдь не упраздняющие их индивидуальной принадлежности». Община является «принудительным» учреждением и «врагом всех свободных товариществ», а кооперативы сугубо добровольны и объединяют индивидов на основе взаимной экономической выгоды. Община была действительно полезна на «архаичных стадиях» эволюции общественных отношений, требовавших грубого принуждения (в конце концов, это был инструмент для сбора податей и различных повинностей), а кооперативы могут существовать только в условиях «общего гражданского строя» и равных для всех «гражданских прав». В результате всех этих рассуждений Витте приходил к выводу, что одно из данных явлений олицетворяет собою все, что есть отсталого и инертного, а другое — здоровые изменения и прогресс: «Таким образом община и кооперативный союз резко отличаются друг от друга по своей экономической и правовой структуре и разделены целым историческим периодом, миновать который может идеология, но не действительность. Если и признавать в них некоторое сходство, то только внешнее, как дикого плода с культурным, которые могут быть иногда сходны» [130] .

Усовершенствование агрикультуры, общедоступный кредит и прибыльная для самих крестьян торговля не вызывали возражений, а желание сделать из России социально и экономически динамичную страну было искренним; но основное внимание привлек путь, предлагаемый Витте и его современниками для осуществления указанных изменений. Суть проблемы состояла в том, каким образом Россия должна была преобразовываться, чтобы достичь должного уровня слаженности действий и нужной степени реформаторского динамизма. Несмотря на энергичные заявления о личном раскрепощении и гражданской ответственности, которые обрамляли вышеизложенные предложения, становилось очевидно, что крестьяне находятся вне этих понятий о прогрессе и гражданственности, поскольку все так же продолжают оставаться культурно и социально обособленными от всех других сословий. Витте предлагал предоставить им право быстрее и проще покидать общину; тем самым он четко отмежевался от многих своих предшественников и современников в правительственных кругах, а также предвосхитил ключевое положение развернувшейся два года спустя столыпинской земельной реформы [131] . Витте настаивал на том, чтобы при выходе из общины крестьяне получали все права на владение скорее «личной», чем «частной» собственностью, — неопределенность, которая была унаследована реформой Столыпина. Для Витте данное размежевание понятий означало прежде всего ограничение права распоряжаться землей: надельная земля (в общинной или подворной форме собственности) не могла использоваться в качестве залога под ссудный капитал из-за нежелания рисковать средствами существования крестьян. Земельные сделки по-прежнему должны были зависеть от различных сословных правил и ограничений, что означало явное стеснение свободы распоряжения землей, если она (все равно, надельная или индивидуально приобретенная) будет находиться во владении крестьянина. Именно факт принадлежности к крестьянскому сословию определял форму землевладения. Аргументация Витте основывалась на оценке той «примитивной культуры», в рамках которой «полуграмотные крестьяне» жили и работали, что обязывало государство иметь наготове целый комплекс защитных механизмов [132] . Положение 1904 г. отражало ту же аргументацию; да и записка Министерства финансов о мелком кредите 1902 г., хотя и отмечала, что кредитные операции нуждаются в собственности в виде гарантированного залогового обеспечения, но на самом деле выдвигала детальный проект, предполагавший сохранить неотчуждаемость крестьянского имущества и круговую поруку.

Символическое значение круговой поруки было огромно, так как правительство незадолго до того (1899–1903) упразднило ее применение при сборе податей и выкупных платежей за земли, полученные после Освобождения. Отмена круговой поруки широко приветствовалась как прогрессивная мера — этим уничтожалась одна из тех архаичных практик, которые обособляли крестьян от других сословий и заставляли видеть в них не индивидов, а безлич-ностную массу [133] . В 1903 г. правительство также отменило телесные наказания — порку крестьян, не выполнявших свои финансовые обязательства, — а этот архаичный прием взыскания считался не только варварским, но и требующим от крестьянина послушания без осознания им своих гражданских прав и обязанностей. Однако в то же самое время правительство решило вновь подтвердить незыблемость круговой поруки в самом «прогрессивном» учреждении русской деревни и применить личную ответственность заемщика перед кооперативом, отказавшись при этом от порядка залога собственности в качестве систематического механизма для достижения индивидуальной и коллективной ответственности. Такова должна была быть юридическая база для массового кооперативного движения.

Чтобы поддержать долговое взыскание с личности и круговую поруку, правительство предложило ввести в дело специальных инспекторов и местных земских служащих с широчайшими полномочиями надзора и вмешательства, подчинявшими крестьян новым структурам личной власти. Правительство также решило гарантировать правильное использование и возврат ссуд, прибегая к посредничеству бюрократии и профессионалов, которые сами были объектом различных законоположений о сословиях. Таким образом, крестьяне ставились в зависимость от власти, которая определялась законодателями скорее как внешняя и чуждая им, чем как способствующая интеграции сословий. Крестьяне были неграмотны, ничего не знали о сложностях получения ссуд, de facto не неся за них ответственности, и не были знакомы с отдаленными рынками сбыта; зато они всемерно превозносились как «производители» и «работники». В то же самое время посторонние люди вполне рационально управляли всеми их действиями.

После массовых крестьянских выступлений 1905–1907 гг. представителям бюрократии, связанным по роду службы с аграрной политикой, стало очевидно, что от активности правительства в аграрном вопросе напрямую зависит судьба правящего режима и династии. Картина всероссийского пожара, в центре которой находились крестьяне, жгущие помещичьи усадьбы, захватывающие дворянскую собственность, нападающие на представителей администрации или уничтожающие символы самодержавной власти, была устрашающей и вполне подтвердила опасения С.Ю. Витте, высказанные накануне революции. Крестьяне не были заинтересованы в сохранении государственного порядка потому, что за протекшие века они так и не стали его частью; они не были способны уважать право помещиков на частную земельную собственность, так как сами долгое время были подчинены другим законам о собственности; а теперь социально-экономическое неустройство толкнуло их на насильственные действия. Проблема земельной собственности (или отсутствие частного крестьянского землевладения) являлась основной темой горячих споров вокруг аграрного вопроса с 1860-х гг. Но даже Витте не занял определенной позиции по этому вопросу из-за серьезных и заметно осложняющих работу разногласий в правительстве и своих собственных тягостных сомнений в принципиальной возможности для крестьян приспособиться к резким изменениям в земельных отношениях.

Суть вопроса заключалась в живучести сословной системы как основного элемента имперского режима. В 1906 г. новое правительство устами своего премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина твердо заявило, что подход власти к данной проблеме будет решительным, но взвешенным. Столыпин понимал сложившуюся ситуацию в сфере землевладения и землепользования как крайнее проявление сословной обособленности крестьянства внутри империи. Прежде всего он решил сосредоточиться на основной проблеме русской деревни — земельных наделах, полученных крестьянами после реформ первой половины 1860-х гг.: напомним, что наделы эти являлись неотчуждаемыми, не подлежали залогу ни в какой форме и принадлежали скорее общине, чем каждому крестьянину или домохозяйству. В указах, опубликованных в ноябре 1906 г., правительство Столыпина объявило, что будет всячески содействовать крестьянам, желающим подать прошение в официальном порядке и получить свой надел в личную собственность (данный процесс был назван «укреплением»), а также тем, кто стремится собрать чересполосный надел в более компактный участок (что получило название «землеустройства»). Результатом этой реформы в идеале считалось создание особого слоя землевладельцев («хуторян»), которые были бы скорее собственниками, чем просто «крестьянствующими» землепашцами, и могли бы взаимодействовать на общих законных основаниях с системой социально-экономических отношений, активно развивавшейся за границами деревни и вне крестьянского сословия. Министерство земледелия и государственных имуществ было переименовано в Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), во главе которого в 1908 г. встал А.В. Кривошеин. Согласно полученным указаниям, основной задачей Управления стало переориентирование аграрной политики государства на переход к индивидуальному крестьянскому хозяйствованию и крепкому частному землевладению фермерского типа [134] .

Исследователи столыпинской аграрной реформы давно спорят о достоинствах и недостатках «укрепленных» в собственность хуторов и отрубов [135] в техническом и юридическом аспектах, а также о том, насколько русский крестьянин восприимчив к духу индивидуализма [136] . Но сами реформаторы (прежде всего Столыпин и Кривошеин) ставили эту сторону своих планов в прямую зависимость от более широкой политической конъюнктуры. По мере того как дворянство теряло всё больше земель, и особенно в связи с крестьянскими восстаниями 1905–1907 гг., многие государственные деятели указывали: сословие, которому при самодержавии самой историей были вручены бразды правления, слабеет. Эти тревожные факты заставляли реформаторов придавать исключительную важность вопросу обновления социальных основ империи. В данном широком контексте Столыпин и Кривошеин выступили со своим планом формирования нового интегрированного общества. Собственность в таком обществе, по мысли реформаторов, станет функциональным инструментом для оттягивания части крестьян из сельских обществ и крепкого связывания как оставшихся, так и вынужденных уйти с совершенно иным социально-политическим устройством государства и общества. Сам Столыпин понимал основную задачу правительства как создание «на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью» в единый «организм» [137] .

Предполагалось, что новые крестьяне-собственники полностью впишутся в единообразную систему кредита и сблизятся с другими сословиями благодаря своему праву использовать землю как залоговое обеспечение в кредитных операциях (с риском потерять ее в случае несостоятельности). В качестве первого шага в этом направлении указ 15 ноября 1906 г. предоставил крестьянам право использовать свои наделы в качестве залога под денежные ссуды Крестьянского поземельного банка, направляемые на улучшение землепользования и повышение урожайности. Власти подготовили и другие предложения: в частности по преобразованию Крестьянского банка и Управления по делам мелкого кредита в своего рода банк ипотечного кредитования, служащий интересам всех земельных собственников безотносительно к сословной принадлежности. Экономика, таким образом, послужит питательной почвой для новой социальной структуры общества: дворяне и крепко стоящие на ногах крестьяне будут владеть землей и распоряжаться ею на совершенно равных основаниях и условиях; понятие «собственности» получит наконец единую, понятную для всех формулировку, обретет общепринятый смысл и значение, сможет гарантировать «внесословные», вертикально ориентированные, универсальные критерии социального статуса и кредитоспособности каждого индивида. Все это позволит преодолеть культурные барьеры, разделяющие население империи, и сделает «незыблемые» и давно узаконенные сословно-патриархальные различия безнадежно устаревшими.