Чтение онлайн

Для многих товариществ, получивших ссуды на 5 и 10 лет, срок возврата наступал в начале 1880-х гг. Тогда-то и стало очевидно, что многие из них прекращали свое существование сразу же, как только денежные средства распределялись между членами. Другие закрывались вскоре после наступления срока возврата ссуд, а третьи вообще не вели никаких операций. С.В. Бородаевский, специалист по государственным финансам и кооперации рубежа XIX–XX вв., подсчитал, что из 1586 ссудо-сберегательных товариществ, утвержденных Министерством финансов с 1866 по 1898 г., 230 никогда не открывались, 667 закрылись и только 689 (то есть 43 %) продолжали функционировать к 1900 г. Санкт-Петербургское отделение зарегистрировало 825 кооперативных товариществ, которые начали фактически функционировать в 1870-е гг.; к 1900 г. оно могло документально подтвердить закрытие 65 % из них [52] .

Первая проблема, возникшая в связи с этими неудачными опытами и требовавшая безотлагательного решения, заключалась в том, что кооперативное товарищество классического типа было совершенно новым явлением для крестьянской России, несмотря на на мнение о том, что общинные порядки предопределяют популярность кооперативных товариществ среди крестьян. Например, Пермское губернское земство в 1872 г. выделило для товариществ 18 тыс. руб., но прошло еще несколько лет, прежде чем крестьяне наконец сформировали кооперативы, для которых эти деньги предназначались, и обратились за ссудами. Возможно, им просто не объяснили, что такое кооператив, не растолковали, как подавать необходимые документы на рассмотрение Министерства финансов, как обращаться за ссудами в Государственный банк или даже в земство. Грамотность — необходимое условие функционирования кооператива с его уставом, конторскими книгами и годовыми отчетами — была в пореформенной России все еще на чрезвычайно низком уровне. Князь Васильчиков указывал в докладе Вольному экономическому обществу в 1872 г., что главное препятствие и трудность работы состоит в безграмотности и низком культурном уровне народа. Например, он получил из одной ассоциации сообщение, что из 188 ее членов только двое умеют читать, но и эти двое не знают даже четырех правил арифметики. Очевидно, что в руках таких людей кооператив нормально работать не мог [53] .

Если бы даже члены товариществ умели читать и считать, принципы, проповедуемые кооперативными деятелями, все равно были бы им откровенно чужды. Пай, который каждый член должен был приобрести при вступлении в товарищество, имел значение гарантийного обязательства данного члена и увеличивал денежный фонд, необходимый для ссудных операций. Новоявленные кооператоры, однако, воспринимали паевой капитал как часть платы за получаемую ссуду из сумм, выделяемых центральными и местными властями на кредитование кооперативов, — то есть как бремя, которого нужно постараться избегнуть. В Смоленской губернии члены одного товарищества получили от местного земства ссуду в размере 75 руб. на человека и употребили ее, чтобы купить паи по 50 руб. Для членов крестьянских хозяйств, привыкших затрачивать свой труд и сразу получать конечный продукт, а не инвестировать деньги и получать с этого доход, эта операция означала получение дополнительного дохода в 25 руб. на человека. В тех случаях, когда члены товариществ вначале должны были приобрести пай на собственные средства, они чаще всего отправлялись к местному ростовщику и получали краткосрочную ссуду, покупали пай, брали ссуду в кооперативе и использовали ее, чтобы выплатить долг ростовщику с процентами. Опять-таки все, что оставалось после этой операции, они считали счастливо приобретенным дополнительным доходом [54] . Инициаторы финансирования кооперативного движения и не догадывались о подобных операциях, пока земства и Государственный банк не приступили к возврату первоначально выданных ссуд, заставляя кооперативы выколачивать деньги из своих членов. Нередко пайщики вынуждены были выпрашивать новую ссуду у земств, чтобы отдать предыдущую. Все это вскоре привело в деревню земских уполномоченных, которые требовали от каждого члена «показать деньги» и тем подтвердить, что первой ссудой хозяин распорядился расчетливо и все его расходы уже компенсированы. На самом же деле все занятые средства были уже давно потрачены на повседневные нужды, так что заемщик брал в долг у соседа, «показывал деньги», а потом отдавал их соседу с процентами. Из всего этого земские деятели закономерно заключали, что вместо того, чтобы прижать ростовщика и кулака, они помогают им все успешнее вести свои дела [55] .

Тот механизм, который земцы обнаружили на местах, заставил кооперативных деятелей пересмотреть свое понимание социальных процессов, происходивших в русской деревне: вместо картины однообразной и всеобщей бедности они увидели пестрое полотно социальной эксплуатации, борьбы и дифференциации [56] . Когда Яковлев в 1872 г. обрисовывал необходимую форму для ссудо-сберегательных товариществ, он утверждал, что «село или волость не представляют широкого разнообразия состоятельностей» и практически все хозяйства «подходят под один уровень одинаково нуждающегося населения». Он осознавал различия между крестьянскими хозяйствами, но указывал, что главное — это моральные качества, искренность и честность вовлеченных в дело индивидов, а не их материальное благосостояние [57] . Конечно, немного богатства можно было увидеть в русской деревне, если смотреть на нее из окон помещичьей усадьбы или из губернского города, но экономические различия между крестьянскими хозяйствами были вполне достаточными, чтобы спровоцировать неожиданный рост самой разнообразной активности действующих кооперативов. Уже в 1874 г. Санкт-Петербургское отделение обнаружило, что в некоторых случаях беднейшие крестьяне не допускались в кооперативы как не способные вернуть полученные ссуды. Для многих общественных деятелей понятие «богатый крестьянин» было оксюмороном, а концепция единообразия русской деревни не могла объяснить доступные наблюдению результаты развития аграрных кооперативов [58] .

Однако опыт с кооперативами подсказал реформаторам, что «богатые» и «сильные» не были чужаками или незваными гостями в бедной деревне; из этого следовал закономерный вывод, что богатые сами являются теми же крестьянами, элементом новой или по-новому воспринимаемой социальной стратификации, державшей в тисках русскую деревню с того момента, как Освобождение открыло ее для свободного рынка и новых «капиталистических» отношений. Оказалось, что кооперативы были не только весьма далеки от помощи жертвам этого процесса, но еще и помогали богатым, то есть тем, кто мог себе позволить купить пай в 50 руб. и возвратить ссуду в срок. Еще опаснее было другое обстоятельство. Московское уездное земство утверждало, что доминирующие в кооперативах крестьяне сами в ссудах не нуждаются, но берут их для того, чтобы ссудить их своим же односельчанам под большие проценты. Пермское губернское земское собрание с 1882 г. стало отклонять все прошения о новых ссудах на том основании, что они используются кооперативами в интересах богатого меньшинства деревни [59] .

Но когда члены кооперативов распределяли полученные по ссудам деньги более справедливо, местные деятели жаловались, что это приводит к чрезмерному рассеиванию средств среди большого числа домохозяев, а это, в свою очередь, понижает шансы получателей на повышение продуктивности их хозяйств из-за малой величины денежных вложений. В такой ситуации вся деревня могла вступить в кооператив и успешно пересадить туда свои общинные обычаи. В крайних же случаях община и кооператив срастались, и тогда сельские старосты выступали в роли правления кооператива, а земские ссуды распределялись поровну между всеми членами наряду с другими ресурсами, принадлежавшими общине. В Пермской губернии в 1872 г. земство просто передавало деньги общинам с тем условием, что они образуют кооперативы [60] .

Вначале Яковлев заявлял, что подобная практика естественна и объективна, исходя из равенства русской деревни в бедности, в чем он был совершенно уверен. По его мнению, это и отличало русские кооперативные товарищества от немецких: «Необходимость открыть доступ в товарищество этому главному большинству населения, — доказывал он, — и необходимость гарантировать им пользование кредитом от захвата нескольких, часто господствующих в селе кулаков, заставили [кооперативы. — Я.К.] ввести одинаковый кредит для всех членов…» [61] Колюпанов, напротив, приводил доводы в пользу того, что «немногочисленные кулаки» — это в действительности как раз те крестьяне, которые, скорее всего, будут использовать полученные ссуды эффективнее всех остальных, что это ядро, состоящее из тех зажиточных заемщиков, которые собираются возвращать взятую ссуду. Кооператив позволял таким крестьянам преследовать свои экономические цели теми способами, которым община усиленно противодействовала с помощью механизмов коллективного принятия решений и уравнительных порядков. Основная функция общины состояла в том, чтобы гарантировать, что каждое хозяйство сможет прокормить всех своих членов, а для этого все общество должно быть уверено, что ни одно из хозяйств не завладело непропорционально большой частью скудных общинных ресурсов. Наложение общинных принципов и уравнительных обычаев хозяйствования на кооперативные означало, что каждый кооператор имел достаточно средств для того, чтобы оплатить небольшие личные расходы, но абсолютно недостаточно для того, чтобы внести в свое хозяйство кардинальные улучшения. Если именно община должна была стать основой для активных кредитных операций, то это упрощало задачу уравнительного распределения денежных средств среди крестьян-общинников, что и было сделано через уже существовавшую сеть сельских и сословно-общественных банков на уровне общин, сел и волостей [62] .

Колюпанов одним из первых сделал однозначный вывод, что община и кооператив — сами по себе отнюдь не являются дополняющими друг друга институтами или последовательно сменяющими одна другую ступенями исторической эволюции — это несовместимые и взаимоисключающие образования. Он писал, что общинный способ распределения занятых сумм «совершенно уничтожает основную задачу кредита: по существующим обычаям, истекающим из самой сущности поземельной общины… крестьяне все полученное на волость или на общество делят поровну, поголовно, так же они потребуют и раздела этого фонда (выданного в ссуду) или выдачи каждому по равной ссуде… Если десяти крестьянам нужно по 10 руб., т. е. 100 руб., а в кассе… 50 руб., то могут быть удовлетворены только пять, а раздел… кассы по 5 руб. всем десяти человекам не есть уже кредит — это действие филантропическое…» [63] . Колюпанов рекомендовал использовать процесс избирательного членства, чтобы сократить вероятность банкротств и гарантировать, что ссуды будут использованы членами товариществ продуктивно. Этот подход был созвучен западноевропейским теориям, по которым изначально строились русские кооперативы; но вскоре (особенно в 1870-х и 1880-х гг.) он вступил в противоречие с преобладающим взглядом на цели, которым должны были служить кооперативы. Земства, стимулировавшие развитие кооперативов, будучи полугосударственными учреждениями, считали своим долгом прежде всего препятствовать обнищанию большинства крестьянского населения, а не способствовать улучшению положения его меньшинства.

Другая практика, делавшая кооперативные товарищества похожими на общину, фигурировала в типовых образцах учредительных документов для товариществ. Это была круговая порука (коллективная ответственность) членов по долгам внешним учреждениям: все участники коллектива в любой момент могли понести всю ответственность за долги одного. Подобная особенность существовала и в некоторых немецких товариществах и основывалась на том предположении, что если все члены ответственны за долги каждого, то они будут внимательнее оценивать надежность новых членов, совместно принуждать заемщиков возвращать ссуды вовремя и помогать своим товарищам по кооперативу, когда это будет действительно нужно. В 1870-е гг. казалось разумным перенести круговую поруку также и в русские кооперативы: земства и правительство собирало налоги с крестьян, пользуясь тем же механизмом, что было законодательно закреплено в качестве отличительной черты крестьянского сословия.

Однако разница между Россией и Германией заключалась в праве собственности. Немецкие товарищества использовали залог имущества в качестве принудительной меры, дополнявшей собой коллективную ответственность, и в крайнем случае могли угрожать несостоятельному члену кооператива конфискацией его собственности. Однако в пореформенной России рубежа веков крестьяне не обладали в достаточном количестве имуществом, которое могло бы стать обеспечением для ссудных капиталов, поскольку не владели таковым на правах частной собственности и не имели необходимых прав для свободного распоряжения им. Начиная с 1860-х гг. правительство ввело в действие целую систему законоположений, созданных специально для того, чтобы снабдить крестьян гарантиями экономической безопасности, а государственной казне обеспечить устойчивый приток доходов. Но данный процесс привел к юридической неплатежеспособности большинства крестьян. Во-первых, все надельные земли, полученные крестьянами после Освобождения, подлежали выкупу посредством уплаты в казну выкупных платежей в течение около 50 лет. Невыкупленная земля никоим образом не могла быть отчуждена или заложена; а наделы в своем большинстве не только не выкупались, но по выкупным платежам в 1880—1890-х гг. еще и накапливались немалые недоимки (чем, между прочим, подкреплялось убеждение, что крестьяне не могут пойти на риск залога своего имущества). Во-вторых, большинство надельных крестьянских земель юридически были переданы в распоряжение общины — она и отвечала перед государством за то, чтобы гарантировать всем своим членам доступ к ресурсам в количестве достаточном для выживания и уплаты налогов. Отсюда и проистекала нужда в периодических переделах земли, проводившихся некоторыми общинами с учетом изменений в составе их населения. Ни община, ни отдельный крестьянин не имели права рисковать этими ресурсами в закладных операциях до тех пор, пока сельское общество не доведет до конца процесс самороспуска или не отпустит своих членов для индивидуального хозяйствования. Данный процесс был весьма запутан, и до него дело доходило редко, а закон 1893 г. сделал его еще сложнее: он усилил контроль общины за землей и укрепил неотчуждаемость крестьянских земель также и в том случае, если выкупная операция была завершена. Даже на Западе и Северо-Западе России, где закон признавал существование наследственного подворного землевладения, отдельное хозяйство не могло отчуждать или закладывать свою землю без одобрения общины. Другие законы формально разрешали заклад и конфискацию имущества, но различные дополнения и приложения к дополнениям включали определенное количество неотчуждаемых предметов, необходимых для выживания крестьянского хозяйства, определенное имущество для обеспечения существования лично должника и его семьи, а также доходы, необходимые для уплаты всех налогов и повинностей. В-третьих, исходя из трактовки бесформенного и неясного законодательства, большая часть недвижимости и «движимых имуществ» находилась в собственности крестьянской семьи, тогда как членство в кооперативе было индивидуальным; следовательно, собственность семьи не могла быть использована для покрытия долгов индивида кооперативу. Сенат — главное судебное учреждение империи, подчиненное непосредственно царю, — интерпретировал все эти законы 1880—1890-х гг. в том смысле, что крестьяне не могут быть лишены никакой недвижимой собственности (общинной или благоприобретенной частной), орудий труда и предметов для ведения хозяйства, семян для посева, крупного рогатого скота, тяглового скота и пищи; один раз в список исключений была добавлена даже одежда [64] . Далее Сенат устанавливал, что только местная крестьянская администрация имеет право составлять описи отчуждаемого крестьянского имущества (а ее готовность участвовать в конфискации имущества своих односельчан всегда оставалась под вопросом), и даже в этом случае они еще должны были убедиться, что существует очевидный избыток того рода имущества, которое подлежит конфискации. Государственные и земские кредиторы всех типов угрожали крестьянам-должникам арестом имущества, стремясь продемонстрировать свою непоколебимость, а общественные деятели постоянно бичевали их за неприкрытую экспроприацию крестьян; но на практике данный процесс едва ли можно было довести до логического завершения из-за весьма широко трактуемых законодательных запретов [65] .

Русские крестьяне были зачастую неплатежеспособны фактически и почти всегда — юридически. Как отметила Тверская губернская земская управа после получения ряда отказов платить долги по ссудам, круговая порука не может принудительно вводиться в кооперативах из-за недостатка соответствующих имущественных гарантий, о чем сами члены кооперативов прекрасно знали. А раз обязательства не могли быть возложены ни на одного из индивидуальных членов, круговая порука превратилась в коллективный отказ возвращать ссуды, так как каждый член кооператива перекладывал ответственность на других, на «товарищество» в целом или же (что разочаровывало более всего) встречал расспросы заезжих представителей власти угрюмым молчанием, которое упорно хранили и все прочие члены товарищества. Более того, даже если сторонние наблюдатели видели в круговой поруке еще одно проявление исконного крестьянского коллективизма, сами крестьяне ее не любили. Это бьы административный механизм, использовавшийся для сбора налогов, — к тому же «существует большая разница между обязательною круговою порукою, существующей в крестьянских обществах и для отбывания податей и повинностей, и добровольною круговою порукою артелей и товариществ» [66] .