Чтение онлайн

Не обращая внимания на то, что доступные в то время статистические данные указывали на другую картину, спорщики исходили из существования неделимого «крестьянства», что фактически не позволяло учитывать огромные региональные различия в развитии как кооперативов, так и отдельных крестьян. Цель организаторов кооперативов состояла лишь в побуждении как можно большего числа крестьян присоединяться и самим управлять экономически успешными учреждениями, однако имелись и свидетельства того, что долгосрочные инвестиции в аграрную инфраструктуру создавали подходящие условия для крестьянской активности в этом вопросе. Большая часть ссудо-сберегательных товариществ Европейской России действительно провалилась, но к концу XIX в. большинство из уцелевших было сосредоточено в южных причерноморских губерниях. Здесь постепенно возникал центр торговли излишками зерна, который обслуживался густой и постоянно растущей сетью зернохранилищ, железных дорог и специально оборудованных портов. На кооперативные учреждения этого региона приходилась большая часть ресурсов всех еще существовавших ссудо-сберегательных товариществ. Редкие свидетельства говорят о том, что в данном регионе значительная доля населения вступала в кооперативы: вместо того чтобы бороться за получение скудных ссуд, организаторы кооперативов привлекали в них как можно больше членов с целью увеличить объем паевого капитала. Инфраструктура также создавала возможность определенной специализации хозяйственной деятельности — закупка одних необходимых товаров с целью сконцентрироваться на производстве и сбыте других. Это опровергало заявления о том, что свободная продажа продуктов своего труда на рынке всегда была для изолированного крестьянского хозяйства вынужденной и приводила его к убытку [86] . Но то, что подобные кооперативы, как и большинство других, возникших в предшествующие десятилетия, с момента основания находились практически вне контроля со стороны некрестьян, позволяло специалистам попросту не замечать их или рассматривать как некую статистическую диковину.

Вознамерившись понять и реформировать «крестьянство», наблюдатели вскоре сформировали у себя более системное представление о собственно крестьянах, но не отказались от того исходного положения о существовании некоего единого «крестьянства», которое остро нуждается в переменах. Для многих из них представление о переменах сводилось к нужде в близком присмотре и управлении, а отнюдь не в институциональной и правовой реформах. Таким образом, объектом реформ становились бы скорее люди, а не условия их жизни или законы, с помощью которых ими управляют. К 1890-м гг. кооперативные деятели пришли к выводу, что они не могут ограничивать свою деятельность бросанием в народ денег и кооперативных уставов, поскольку это может привести к тому, что новые учреждения будут проигнорированы невежественной массой крестьян и подорваны угнетающим деревню кулацким меньшинством [87] . Вместо этого образованные общественные группы считали должным присматривать за крестьянами и направлять их, напрямую управляя их деятельностью, а не спешить предоставлять им возможность действовать «самодеятельно». Пермское губернское земство лишь первым из многих пришло к выводу, что интеллигент должен быть специально назначенным членом правления каждого кооператива и в этом качестве бороться против тех аспектов «крестьянской жизни», которые идут вразрез с целями кооперативного товарищества: раз кооперативы непременно должны иметь успех у крестьян, они должны находиться под управлением некрестьян [88] .

Хотя кооперативные деятели игнорировали статистику межрегиональных различий, они полностью восприняли результаты других новых статистических исследований, быстро создавших образ социально-экономической дифференциации внутри отдельных деревень и регионов. Местные данные сводились в общие суммарные показатели, которые могли проиллюстрировать горизонтальную, но не вертикальную дифференциацию, это способствовало созданию образа действительно дифференцированного «крестьянства» — но дифференцированного сходным образом по всей территории России. Статистики Западной и Южной Европы в тот период также использовали цифры, модели и сводные показатели для создания образа, например, «среднего итальянца» по всей территории нового Итальянского государства и таким образом подтверждали существование единой итальянской нации. Русские статистики во многом придерживались тех же методов, создавая крестьянские типы, которые можно было обнаружить где угодно, и это закономерно формировало единую модель и единообразие «российского крестьянства» [89] . (Тот факт, что они даже не пытались создавать образ «среднего русского», указывает на массу проблем обособленности и интеграции, с которыми им приходилось сталкиваться.) Работа В.И. Ленина «Развитие капитализма в России» (1899), в которой локальные статистические данные выступали в качестве иллюстрации процесса всероссийской стратификации, приведшей к формированию трех больших «классов», или «страт», наиболее известна историкам, но она как раз и была основана на данных земской статистики, откуда Ленин и позаимствовал свои статистические категории [90] . Начав свою работу в 1870-х и превратив ее к 1890-м гг. в стандартную практику, статистики выработали и укрепили новые концепции деревенской социальной структуры; только теперь уже подсчитывалось не население с учетом юридического статуса, а количество земли, коров и лошадей в распоряжении каждого хозяйства. Понятие «кулак» подверглось серьезной трансформации в работах о крестьянстве: его узкое значение закрепилось за словом «ростовщик», а слово «кулак» стало означать просто зажиточного крестьянина, верхнюю страту (то есть составную часть) общей социальной стратификации деревни [91] .

Следовательно, то, что именно статистики намеревались считать, было не менее важно, чем реальные числа. Способ, посредством которого собираются и выводятся цифры, — это призыв к действию, и статистика по социальной стратификации явно подразумевала существование конфликта в деревне и необходимость нового подхода к аграрному вопросу [92] . Социальным инженерам 1860-х гг., сосредоточившимся на юридической базе и институциональной среде, необходимой для развития отдельных людей, предстояло оказаться вытесненными на рубеже веков инженерами человеческих общностей. Даже если общественные деятели и ученые в последующие десятилетия не могли прийти к единому мнению по поводу социологического значения дифференциации (класс или слой, линейная или циклическая мобильность и т. п.), то использование любого из этих терминов предполагало пеструю картину конфликта внутри деревни, требующую активного постороннего вмешательства и посредничества для отбора социальных групп, пригодных для тех или иных инициатив. Тем самым крестьянская община и все обособленное сословие, по сути, открывались для постоянного вмешательства со стороны образованных чужаков. Некоторые выводы из этого концептуального представления стали делаться уже в 1880-х и 1890-х гг.: началось вмешательство в дела деревни с привлечением денежных и юридических средств — с целью разграничить крестьян по слоям и стратам. Пермское губернское земство заключило, что кооперативы «нельзя составлять всюду, где найдутся желающие вступать в состав их, а необходим строгий подбор членов», проводимый земскими уполномоченными. В 1894 г. губернское земство основало Кустарно-промышленный банк для размещения кредитных капиталов среди крестьян, и в докладе 1897 г. о его деятельности высказывалось мнение, что лица, заведующие кредитом, практикуют социально-экономическую селекцию: ими с полной уверенностью заявлялось, что среди успешных ходатаев за получением кредита преобладают середняки. Это совпадало с установкой банка, что если деньги получат сравнительно богатые крестьяне, то они будут эксплуатировать остальных, а деньги, выданные беднякам, никогда не будут возвращены. Князь Васильчиков четко сформулировал весьма популярное на рубеже веков правило, гласившее, что «бедным» нужна благотворительность, «богатым» ничего не нужно, а «крестьянам-середнякам» нужны кооперативы. Образованные группы населения России должны были теперь определить принадлежность каждого крестьянина к определенной категории, частично полагаясь на статистические данные о стратификации [93] .

Однако в 1880-е и 1890-е гг. подобное длительное вмешательство в дела деревни было невозможно. Это была эпоха, впоследствии получившая название «контрреформ», когда недавно пришедшая к власти когорта бюрократии закрепилась у трона и стала углублять идею личной власти царя, стоящую над всеми обособленными сословиями, в виде основной составляющей обновленной идеологии самодержавия. Небольшая часть бюрократии все же считала, что юридическая сословная обособленность закрывает крестьян и от благотворных влияний; но остальные решительно и упорно заявляли, что община и сословная система — это гарантия стабильности в деревне и надежная защита от дифференциации, стратификации и обнищания. Отсюда, между прочим, и шло усиление законоположений, запрещавших крестьянам закладывать или вообще как-либо отчуждать свои земельные наделы. Изменить эти базовые структуры, не согласовав вопрос относительно альтернатив, доказывали они, значило бы подвергнуть крестьян действию сил, им неведомых, и посеять смуту в российской деревне. Предложения Кахановской комиссии в начале 1880-х гг. — учредить мелкую земскую единицу и таким образом сблизить «общество» и деревню — были отвергнуты, что воспринималось многими (включая тех, кто их отверг) как очередная попытка оградить крестьянское сословие от новых внешних воздействий [94] .

Обособленность, таким образом, была закреплена институционально. Функции земской администрации распространялись на уездный уровень, а ниже располагалась сфера крестьянского самоуправления волостного уровня, работа на котором для представителей других сословий была по определению невозможна. При наличии уездов размером с некоторые европейские страны и деревень, находящихся в сутках или более пути от городов по плохим дорогам или несудоходным рекам, даже просто добраться до некоторых крестьянских хозяйств было весьма непросто. Персонала также не хватало. Агрономы являлись очевидными кандидатами на роль консультантов при кооперативах (это было обычной практикой для Западной и Южной Европы), но лишь в 1877 г. Пермское земство впервые в России смогло нанять земского агронома на полную ставку. К 1895 г. в Российской империи работало всего 86 земских агрономов, а их административные функции довольно редко выводили их за пределы губернских или уездных городов; те же из них, что были наняты непосредственно министерствами, редко покидали Петербург [95] .

Вместо волостных земств или специалистов-профессионалов для пополнения «третьего элемента» правительство ввело на местах должность земского начальника — новый институт личной власти в деревне. Очень скоро эти земские начальники обрели репутацию лиц минимально образованных и злоупотребляющих военными методами управления; к тому же та огромная власть, какую они получили в делах деревни и чудом выживших кооперативах, стала cause celebre среди растущего числа земских и общественно-политических деятелей, призывавших к коренным внутриполитическим реформам в конце XIX в. Земские начальники символизировали скорее державную волю, чем компетентность правления, тиранию, а не разумную систему власти. В качестве местного представителя самодержавия институт земского начальника предполагал неправоспособность (illegitimacy) подконтрольного ему населения — оно подчинялось жестко выстроенной вертикали власти, замыкавшей его в обособленных сословиях [96] .

Ирония данной ситуации заключалась в том, что на рубеже веков некоторые предпосылки «контрреформ» стали общепринятыми среди тех, кто претендовал на то, чтобы оспорить их. Те самые люди, которые после 1900 г. активно обсуждали, а затем привносили в государственную жизнь новые «прогрессивные» формы организации — включая либеральных бюрократов, земских деятелей и новую когорту специалистов (теоретиков и практиков) по русской деревне и крестьянскому вопросу, — теперь использовали язык прогресса, просвещения и науки, чтобы закрепить традиционные положения: крестьяне слишком темны, чтобы самоорганизоваться перед лицом свободного рынка и его агентов; их невежество есть первопричина их неправоспособности, а значит, они не властны распоряжаться сами собой. Разница заключалась в том, что сторонники контрреформ использовали эти соображения для того, чтобы ратовать за закрытые общности и институты, а шедшие следом новые реформаторы заключали из тех же суждений, что крестьянская неправоспособность оправдывает и делает просто необходимым вмешательство в их дела посторонних, которые определят их интересы, защитят их от врагов и саморазрушительных тенденций. Кооперативы, выступавшие после отмены крепостного права как хороший способ для «свободных крестьян» помочь самим себе, теперь трансформировались в новый способ управления крестьянами.

В 1880-х и начале 1890-х гг. усилия правительственной политики были направлены на то, чтобы укрепить общинные учреждения и систему сословной изоляции с целью защитить крестьян от нежелательного воздействия новых экономических факторов и от якобы опасного влияния представителей других сословий. Конечной целью этих мер была социальная стабильность, но с начала 1890-х гг. уверенность в данном подходе стала таять. Причиной тому были неурожаи и последовавший за ними голод, последствия которого властям не удалось скрыть, осознание нарастающего обнищания крестьянства, а также возникшая на рубеже веков угроза крестьянских восстаний в ближайшем будущем [97] . В таких условиях группа бюрократов нового типа, сконцентрировавшаяся в Министерстве финансов, стала доказывать, что экономические перемены вполне естественны и необходимы и что крестьяне должны быть вовлечены в единую экономическую систему посредством контролируемого государством мелкого кредита и разумных механизмов организации торговли. Подобные концепции предполагали расширение контактов между сословиями, и правительственные чиновники вновь оживили совсем было угасшую дискуссию о кооперативах как о всесословных по своей структуре учреждениях. Их размышления увенчались Положением об учреждениях мелкого кредита 1904 г. и началом нового этапа государственной поддержки сельскохозяйственных артелей.

В основе этого нового подхода была столь же новая концепция экономики как единого органического целого, которую лишь немногие государственные деятели того времени выражали с той же ясностью, что и С.Ю. Витте, министр финансов Российской империи с 1892 по 1903 г. Витте пришел в министерство, имея за плечами немалый опыт государственной службы и управления железными дорогами; вместе с ним там появилась и новая группа технически грамотных подчиненных, с помощью которых новый министр смог использовать железнодорожное строительство в качестве «локомотива» инспирированной государством экономической интеграции. Он не уставал настойчиво утверждать, что железные дороги мобилизуют капитал, связывают между собой регионы страны, стимулируют спрос на промышленные товары, увеличивают экономическую специализацию и способствуют развитию взаимозависимости различных экономических и административных районов империи. Витте рассматривал хозяйственную политику не в виде серии отдельных проблем управления разными секторами экономики или государственного бюджета, а стремился выработать к ней интегрированный подход как к комплексной системе, части которой должны быть при этом «взаимозависимы» и «органически» связаны [98] .

Витте использовал те же «органические» фигуры речи для описания будущей российской внутренней политики, и в этом смысле экономика служила ему метафорой социального мира и механизмом для достижения единства общества. В системе управления, в которой основным организующим элементом все еще оставалось юридически обособленное сословие, и в империи, где этническое, религиозное и языковое многообразие препятствовало восприятию государства как этнонациональной конструкции, экономика была, вероятно, единственным средством, позволяющим управлять Россией как единым народом или хотя бы представлять таковым. С этим и было связано появление и быстрое распространение в 1890-х гг. термина «народное хозяйство», отличного от ряда более распространенных понятий: политическая экономия, государственное хозяйство, национальная экономика и др. [99] Витте вывел данный термин из немецкого Volkswirtschaft, в частности из работ экономиста Фридриха Листа, о ком он написал обширное эссе в конце 1880-х гг.; опосредованно на него влияли также работы таких экономистов, как Карл Генрих Рау, который распространял указанный термин среди читающей публики Германии уже с 1820-х гг. [100]