Чтение онлайн

Факт очевидного интеллектуального заимствования зарубежных концепций в работах Витте широко известен [101] , и наиболее интересен здесь процесс трансформации, которую испытывали некоторые термины и идеи, при перемещении из одной культуры в другую. Лист и Рау были либеральными экономистами, которые использовали термин Volkswirtschaft как наилучший для описания некоей органической целостности, в отношении которой государство не имеет никаких преимущественных прав, а также для того, чтобы постулировать, что немецкая экономика и немецкий Volk могут существовать, невзирая на отсутствие единого и управляющего всем Германского государства. Это была лишь часть европейского течения, стремившегося отойти от восприятия «экономики» как сферы ведения государства, в то время как обсуждаемый термин уже утерял свою укорененность в древних понятиях «домохозяйство» (от греческого oikos) и «управление» (nomos) с их коннотациями патриархальной ответственности [102] . Витте и сотрудники его министерства, будущие архитекторы гарантированной государством индустриализации, всего этого под данным термином не подразумевали. Немецкие источники Витте оправдывали создание единого немецкого государства тем, что уже существует немецкий Volk и единая немецкая экономика. Витте же воспользовался их опытом, чтобы применить обратный порядок аргументации — необходимость объединения русской экономики и русской политики доказывается у него самим существованием единого Русского государства [103] . В данном случае Витте использовал термин «народное хозяйство», чтобы особо подчеркнуть тот факт, что народы формируют экономику, но он по-прежнему полагал, что народам Российской империи придает единую форму государство — «всегда величественное нравственное учреждение для воспитания человеческого рода» (Витте не случайно применил это определение известного немецкого экономиста Г. Шмоллера) [104] .

Другими словами, Россия в немалой степени стала частью сдвига в паневропейской экономической мысли от концепции правительства и экономики, сводящейся к управлению отраслями, перемещением товаров и территориями (а посредством этого и людьми), к новому представлению, согласно которому правительство управляет прежде всего народом, который и составляет экономику [105] . Но в Западной Европе употребление понятия «государство» все больше подразумевало существование определенной «нации» (чем и легитимизировалось государство), тогда как в России очень немногие признавали, что русская нация реально существует. Ее место занимало именно государство — единственная легитимная сила, способная объединять и управлять разнородным населением, разделенным сословными перегородками и множеством культурных различий. Таким образом, Витте воспользовался удобным случаем и описал «нацию» как неэтническую и вообще неделимую сущность (образцом национальной терпимости для него, как это ни странно, был Бисмарк), которой только государство и его законы могут придать единство. В серии лекций, прочитанных Великому князю Михаилу Александровичу в 1900–1902 гг., он утверждал, что все народы империи связаны воедино всеобщими экономическими инициативами и обязательствами государства. В 1884 г. Витте предполагал, что уж если на огромных пространствах империи существует природный «русский характер», уходящий корнями в православную «веру», «самоотверженность» и «смирение», то в этих условиях только государство может и должно объединить и мобилизовать ресурсы и население империи [106] .

Интересно рассмотреть в качестве антитезы попытку П.Б. Струве в статье для «Энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона» в 1897 г. определить «народное хозяйство» словами, явно не имеющими отношения к статистике [107] . Струве был одним из выдающихся русских экономистов и к тому же легальным марксистом, вскоре перешедшим в либеральный лагерь в качестве основателя «Союза освобождения», бросившего вызов самодержавию накануне революции 1905 г. В этой статье он советовал своим читателям игнорировать авторитетный смысл, присущий понятию «хозяйство», каковой они могли по привычке связать с понятиями «домохозяйство», «хозяин» и глаголом, обозначающим раздачу приказаний и практику управления («хозяйничать»), Струве настаивал, что данный термин должен подразумевать «отсутствие субъекта» и обозначать «сумму общественных отношений», выраженных в производстве и рыночном товарообмене. В значении этого термина также должно было присутствовать поменьше «единой воли», воплощенной в государстве: «народному хозяйству» следовало регулироваться, а не управляться государством.

Струве защищал свою точку зрения в спорах со многими современниками, которые вполне допускали, что экономика может существовать лишь как одна из функций государства. Среди его оппонентов были и представители Министерства финансов, которые наделяли «народное хозяйство» особым смыслом посредством включения в него специфических действующих лиц, занятий и общественных групп, а также предлагали различные способы государственного вмешательства в экономику для достижения конкретных социальных целей. Ибо в концепции экономики, которая отдает приоритет населению (чья деятельность и составляет эту экономику), хозяйственная политика также сконцентрирована в основном на населении. В данном контексте кооперативы выступали не просто как учреждения по увеличению продуктивности и эффективности производства, но как альтернативная форма сообщества (community), готовая соперничать с существующими общинными и государственными порядками и обычаями. Кроме того, они должны были служить механизмом социальной реорганизации, призванным осуществить четкую рациональную концепцию социальной и экономической интеграции. Чиновники из Министерства финансов основывались на выводах кооперативных деятелей предыдущих десятилетий о том, что проблема заключалась в самих крестьянах. Кооператоры утверждали: рынок в России развит весьма слабо именно потому, что его формируют крестьяне, а они слишком изолированы и невежественны, чтобы действовать разумно, уязвимы для виктимизации и полностью подчинены представителям хищнической деревенской элиты; этих последних государство и должно удалить из реорганизуемого крестьянства. В публичных и официальных дискуссиях кооперативы вскоре снова стали фигурировать — но уже отнюдь не как школы «самопомощи» и «самодеятельности», ибо упомянутые бюрократы полагали, что в этом случае крестьяне не смогут должным образом управлять этими учреждениями или снова легко подчинятся эксплуататорскому меньшинству. Вместо этого кооперативы должны были использоваться как основной индикатор для безошибочного определения, кто есть настоящий крестьянин, и отделения такового от других. Эти «другие» хотя нередко и являлись полноправными членами крестьянского сословия, но обозначались теперь как «непроизводительные», «нетрудовые» элементы или «эксплуататоры», то есть в любом случае как чуждые крестьянству типы.

Этому интеллектуальному процессу предстояло вскоре найти свое завершение в деятельности «третьего элемента» земств и других профессионалов-практиков, работавших в деревне в первое десятилетие после 1905 г. Они стремились демонтировать крестьянство как юридическое сословие; дать новое определение крестьян как работников, находящихся под защитой государства, управляемых государством и образованным обществом; дискредитировать некоторых представителей крестьянского сословия как носителей вируса дикого капитализма и жестокой эксплуатации. Представителей местной экономической элиты бюрократия предлагала заменить благодетельным, рациональным государством, представленным компетентными профессионалами. С течением времени в результате этих процессов кооперативы стали в юридическом и институциональном смысле демонстрацией происходившего в деревне разделения функций между мыслящим управляющим (некрестьянином, интеллигентом) и рядовым работником (крестьянином).

С этого момента на изложенных выше основаниях правительство напрямую связало себя с кооперативами и призвало земства снова поддержать общегосударственное усилие, подкрепив его материальными ресурсами и руководящими установками (чего так недоставало с 1880-х гг.), и, таким образом, создать институциональную структуру для массового кооперативного движения, возникшего уже после 1905 г. Инициатива переговоров с земствами, предпринятая Витте, означала отход от взаимного отчуждения 1890-х гг., когда либеральные земские деятели и бюрократы из центра сошлись в жестком споре по поводу властных полномочий и легитимности друг друга. Многие историки именно этот период считают началом сближения между «государством и обществом», а также между различными ветвями власти, которое достигнет высшей точки после 1907 г. Эти отношения были основаны на прагматическом компромиссе, призванном обойти противоречия в законодательстве и институциональные антагонизмы [108] . Но сближение это было основано не просто на обоюдном игнорировании различий в позициях сторон, но и на общей их уверенности в том, что крестьяне не в состоянии сами справляться со своими проблемами; новые отношения основывались на предположении, что крестьяне нуждаются в едином внешнем управлении и действительном перестроении крестьянского общества. Поэтому, требуя всемерного устроения всесословных учреждений, эти бюрократы не только не отрицали крестьянскую обособленность, но еще и укрепили ее, вновь подтвердив уникальность крестьянской социально-экономической организации и предложив особые формы внешнего управления ею. Одной из ключевых проблем данного подхода, так и не решенных с 1860-х гг., было право собственности.

Голод и последовавшая за ним холерная эпидемия 1891–1892 гг. усилили среди государственных и общественных деятелей ощущение, что наделение крестьян землей в 1861 г. никак не помогло тем подготовиться к свободному участию в современных экономических отношениях. Никто вовремя не смог заметить симптомы того, что впоследствии получило название «аграрный кризис», а именно: осознать масштабы земельного голода и перенаселения, обнаружить застой в техническом развитии, культурную и юридическую изоляцию крестьянства в сословной системе, которая отсекала от него любую помощь со стороны некрестьян. Витте, однако, ограничил пределы правительственных финансовых обязательств в аграрной политике, утверждая, что любые конкретные вложения в сельское хозяйство дадут слишком малую отдачу (по причине мирового падения цен на аграрную продукцию, которое началось в 1870-х гг. и достигло максимума в начале 1890-х гг.). Он настаивал, что стимулируемая правительством индустриализация является наиболее эффективным решением экономических проблем России, так как промышленность, по определению, создает больше богатств, чем сельское хозяйство (и к тому же гораздо быстрее), а также формирует надежную доходную базу для государственного бюджета. В ответ на резкие возражения критиков этой политики из правительственных и общественных кругов, указывавших, что промышленность и транспорт возводятся на костях крестьян и за счет сельского хозяйства, Витте заявил, что его программа непосредственно помогает крестьянам, предоставляя им новые сферы деятельности для приложения труда и косвенно содействуя развитию сельского хозяйства через сеть железных дорог, которые облегчают производителям сельхозпродукции путь к рынкам сбыта [109] .

Тем не менее широкое гласное обсуждение начавшегося в ряде губерний голода поставило Витте лицом к лицу с таким политическим давлением, которое он не мог игнорировать, и ему пришлось-таки связать свою политику с некоторыми мерами, выражавшими заботу его министерства о сельском хозяйстве. В 1894 г. он поддержал создание Министерства земледелия и государственных имуществ, которое возглавил его политический единомышленник А.С. Ермолов. Крестьянский поземельный банк, основанный под эгидой Министерства финансов в 1883 г. с целью финансирования крестьянских земельных сделок, в 1890-х гг. повысил активность своих операций и существенно облегчил условия кредитования. В 1896 г. правительство ввело в действие свою первую обширную программу по переселению в Сибирь (которой содействовало открытие железной дороги до Кургана в том же году) с конкретной целью — «откачать» «избыточное» население из центральных губерний Европейской России [110] .

Министерство финансов не упустило и еще одну возможность продемонстрировать свою озабоченность ситуацией в сельском хозяйстве во время пересмотра устава Государственного банка в 1894 г. Консультанты из Петербургского отделения предложили Государственному банку начать выделение небольших кредитов на нужды аграрного производства и торговли через кооперативы. Бюрократы пошли на это прежде всего из-за нехватки сети местных учреждений для управления мелкими кредитными операциями, а также из необходимости избежать соприкосновения с сельскими сословными банками и кассами, подконтрольными Министерству внутренних дел. Когда некоторые чиновники попытались возразить, что паевые взносы в существующих ссудо-сберегательных товариществах открывают доступ в них лишь состоятельным крестьянам, консультанты предложили другую кооперативную модель, успешно работавшую в Германии и организованную по образцу кооперативов Д. Райфайзена; в России ее назвали «кредитное товарищество». Кредитное товарищество, в отличие от уже существующих ссудо-сберегательных товариществ, полностью обходилось без паев: вместо этого правительство снабжало его ссудами, которые и служили уставным капиталом. В ответ на очередные сомнения в том, что крестьяне достаточно компетентны для управления подобными кооперативами, консультанты предложили использовать новый тип контролеров Государственного банка: им предстояло распределять ссуды, следить за их использованием и лично гарантировать, что они будут возвращены в срок. Когда же им и на это возразили, что члены кооперативов все равно не несут никаких обязательств, необходимых для гарантированного возврата полученных ссуд — законы о неотчуждаемости крестьянского имущества оставались в силе, — консультанты заявили, что ссуды будут выдаваться под коллективную ответственность всех членов кооператива перед Государственным банком и на основании личного доверия между конкретным заемщиком и кооперативным правлением. Стремясь оправдать отсутствие залога недвижимости, бюрократы ссылались на то, что они называли «трудовым принципом кредитования», согласно которому крестьяне считались потенциально кредитоспособными лишь постольку, поскольку они имели возможность работать и производить материальные блага. На основе всего этого расторопные чиновники набросали текст и вскоре опубликовали Положение об учреждениях мелкого кредита 1895 г., практические последствия которого были, однако, минимальны: Министерство финансов назначило двух инспекторов для руководства всей системой, выделило на новые учреждения всего лишь 500 тыс. руб. на ближайшее десятилетие, заранее смирившись с неизбежными банкротствами и незаконными пересрочка-ми платежей [111] .

Тем не менее прецедент, созданный законом 1895 г., был весьма важен. «Трудовой принцип кредитования» предоставил легкий путь для теоретического оправдания кредитования без финансовых гарантий и, по сути, без всякого обеспечения; но он не обозначил способов, с помощью которых крестьян можно было признать ответственными за их долги. Когда представители Министерства финансов потребовали в Государственном совете немедленного введения данного закона в силу, их спросили, можно ли ожидать от отдельных крестьян или их коллективов успешной работы или хотя бы простого участия в управлении современными кредитными учреждениями. Нет, заявил представитель министерства, крестьяне ничуть не более готовы выплачивать полученные ссуды и тем более управлять данными учреждениями, чем в 1870-х или 1880-х гг.; и, конечно, крестьяне, как и ранее, не в состоянии понять назначение товариществ нового типа. Вместо оправданий министерский представитель изложил свои соображения по поводу последствий экономической интеграции. «Натуральная экономика», в которой «семья и крестьянское хозяйство» были обособленными экономическими единицами, приспосабливалась к рыночным условиям и погружалась в общую «экономическую жизнь страны». Теперь крестьянское хозяйство подчинялось рыночным циклам, но ему не хватало кредитных учреждений, которые необходимы для каждого производителя, чтобы работать на рынке. Крестьянин вынужден продавать свой товар осенью во время сбора урожая, тем самым переполняя рынок и снижая цены; в течение весеннего сева он покупает свои же товары, проданные ранее, но уже по вздутым ценам, при этом часто расходуя немалые средства на выплату процентов по ссудам, полученным от местного кулака. Мелкий кредит помог бы крестьянам не продавать свой урожай немедленно и способствовал бы стабильности цен, насыщенности рынка аграрной продукцией и регулярности ее появления на нем [112] .

Закон 1895 г. заключал в себе предпосылку для острого конфликта. С одной стороны, кооперативный кредит должен был стать особым механизмом правительства и его представителей для управления интеграцией крестьян в общеимперский рынок. В то время как Министерство внутренних дел продолжало усиленно защищать крестьян от разрушительных сил при помощи усиления общины и межсословных барьеров, Министерство финансов предложило направить финансовые и людские ресурсы на социальную интеграцию крестьянства в новоявленную рыночную систему с помощью использования всесословных и надобщинных учреждений, которые помогут подвергнуть крестьян благотворному влиянию правительственных специалистов. С другой стороны, финансовая бюрократия поддерживала сохранение круговой поруки, да еще и изобрела «трудовой принцип», подкрепив таким образом очень старое определение крестьянства как неплатежеспособного и совершенно обособленного сословия, то есть трудящегося, но ничем не владеющего. Вместо залога недвижимости — альтернативного пути гарантировать индивидуальную платежеспособность и ответственность крестьянина, — правительство предложило персональный и непосредственный надзор правительственных агентов, не принадлежащих к крестьянскому сословию. В этом и заключалось значение понятия «всесословный», снова и снова всплывавшего в официальных дискуссиях по аграрному вопросу. Данный термин признавал правовые различия и соединял собою обособленные категории населения; поэтому его следует отличать от термина «бессословный», редко встречавшегося в тех же дискуссиях и подразумевавшего, что сословные различия могут и не иметь значения [113] .