Чтение онлайн

Общинный принцип также означал, что все жители деревни автоматически становились членами кооператива. Успешный кооперативный сбыт — да и любой сбыт — молочных продуктов требует достаточных по площади пастбищ или дешевых излишков производимого на месте зерна для прокорма крупного рогатого скота. Однако одной из основных целей общины был строгий надзор за тем, чтобы выпасы (которые почти всегда находились в общинной собственности) делились поровну между всеми хозяйствами — то есть чтобы либо каждый общинник имел возможность прокормить добавочный скот, либо никто [76] . Казалось, что масломолочные кооперативы могут прижиться в Вологодской губернии с ее обильными пастбищами, но наблюдатели отмечали, что даже там лишь немногие хозяйства могли производить достаточно излишков, чтобы им не приходилось отказываться от части других необходимых продуктов (например, зерна). Те же наблюдатели видели в каждом отдельном хозяйстве неизменяемый элемент с четко фиксированными затратами и шатким экономическим балансом и полагали, что прибыль в одной области хозяйствования неизменно повлечет за собой потери в другой. Действительно, неразборчивость в пополнении артельных фондов приобрела характер общественного скандала, когда известный этнограф и народник А.Н. Энгельгардт стал доказывать, указывая на конкретные примеры, что беднейшие крестьяне для уплаты налогов и выкупных платежей вынуждены были продавать все больше молока и сдавали его в артель, при этом отказывая в нем собственным детям [77] .

В очередной раз внутренняя противоречивость нового движения — по крайней мере в понимании его кооперативными деятелями — стала очевидной. Если кооператив должен был стать проводником равноправия, то в лучшем случае его экономическая жизнеспособность оказывалась под вопросом, а в худшем — он мог принести немало вреда. Если товарищество должно было стать экономически успешным, то это шло на пользу лишь немногим богатым хозяйствам, тем самым разрушая образцовое общинное равноправие. А неравенство, или хотя бы ощущение поощрения неравенства, было неприемлемо для земств, финансировавших кооперативы.

Обеспокоенный повсеместным провалом маслосыродельных артелей в северных губерниях России, статистик и исследователь Ф.А. Щербина привлек внимание к неформальным коллективным учреждениям, существовавшим на «Юге России» (ныне это в основном территория независимой Украины). Он начал дискуссию с весьма распространенного стереотипа о «южно-русском населении» как о «крайних индивидуалистах», не склонных к общинным формам общежития, и утверждал, что на юге традиционная артель также широко распространена, хотя и известна под различными местными названиями — синь, ватага, толока, гуртова и супряга. Щербина доказывал, что бедные крестьяне, объединяя свой труд, тягловый скот и сельскохозяйственный инвентарь, отбивают бешеный натиск свободного рынка и капитализма с помощью коллективизма. Капитализм — преходящая эпоха, и любая поддержка, какую «общество» способно оказать артелям, будет вложением в эти «задатки будущего для народной жизни… явления, которые глубоко кроются в самой природе человека». Он утверждал, что «пасторальная» передельная община Центральной России уже давно не существует на юге, где она уступила место процессу социализации через артели — «высшие формы труда, опирающиеся на общественную справедливость и благо» [78] .

Н.В. Левицкий, сотрудник Херсонского земства, решил использовать эти умозаключения известного статистика в практической деятельности. Он указывал губернскому земскому собранию, что артели — это крестьянский ответ на изменения, происходящие «с человеческой душой, насквозь пропитанной индивидуализмом — в худшем смысле этого слова — вернее, эгоизмом с его узко-материальными интересами, в сущности убыточными для человечества и привлекающими людей лишь по их близорукости». Все больше людей демонстрирует уверенность в своих силах, предприимчивость, энергичность и особенно любовь к делу, и все больше появляется шансов на успех в деле распространения, развития и построения великих кооперативных принципов в жизни широких масс. Исходя из этого, Левицкий и указывал: «Россия обладает такими чрезвычайно важными данными как артель и община».

Левицкий сосредоточился на супряге — временной кооперативной ассоциации, с помощью которой бедные крестьяне, объединяя труд и рабочий скот, совместно обрабатывали свои разрозненные наделы. В ней Левицкий увидел фундамент для более полного и формального объединения в товарищества русского типа, которые на постоянной основе соединят ресурсы составляющих их хозяйств. Подобные кооперативы, пусть и функционирующие на формальной основе и финансируемые земствами, будут не так чужды крестьянам, как ссудо-сберегательные товарищества и маслодельные кооперативы с их запутанными уставами, потому что «земледельческая артель в нашем крае является естественным развитием, продолжением, дополнением и усовершенствованием “супряги”» [79] . Как и В.П. Воронцов — экономист-народник, ратовавший за ремесленные артели, — Левицкий утверждал, что первое поколение кооперативов не достигло своей цели, поскольку все они основывались на иностранных моделях; артель, в его понимании, была русским феноменом и истинно русским ответом на зарубежное экономическое воздействие [80] .

На фоне жестокого голода 1891–1892 гг. Левицкий убедил Государственный банк профинансировать сеть артелей, работавших под его личным контролем, при участии и содействии Херсонского земства в качестве посредника и поручителя. В 1894–1897 гг. он успел основать 119 сельскохозяйственных артелей в одном только Александровском уезде Херсонской губернии, а земство распределило ряд ссуд, позволяющих каждой из артелей купить или арендовать лошадей, рабочий инвентарь и в некоторых случаях даже землю. Артели объединяли по 4–5 хозяйств, согласившихся совместно использовать все средства производства, жить и работать вместе, «как одна семья». Продукция артели должна была делиться по головам. Всего новые кооперативы объединили 550 хозяйств и 3040 «душ обоего пола». Очевидно, это и были первые коллективные хозяйства, организованные среди крестьян, а эксперимент в целом принес Левицкому почетное звание «артельный батька» [81] .

Комиссия, которую Херсонское земство в 1896 г. послало, чтобы иметь возможность документально подтвердить несомненный успех артелей, обнаружила, что большинство из них никогда не существовало, а те, что все же были созданы, исчезли сразу же после распределения земских ссуд. Комиссия полагала, что единственной убедительной причиной для их организации была нужда в деньгах. Узнав о планах Левицкого, поселяне посовещались и решили, что образование артелей — единственный путь для получения ссуды на новых лошадей. Лошади, инвентарь и земля, приобретенные артельщиками на средства от земских ссуд, были быстро поделены и находились в распоряжении каждого отдельного члена артели. Некоторые крестьяне даже приписывали участки своей земли к артели, стремясь привести последние в соответствие с условиями Левицкого, но большинство артельщиков обрабатывали землю раздельно, то есть делили площади, а не урожай. Один исследователь таким образом суммировал свои впечатления от этой ситуации в письме в редакцию одного московского журнала: «Артельщики или вовсе не соединялись своим имуществом для общего труда, или же недолго владели им сообща, прибегая во время дележа подчас к насилию. Артельные лошади находятся у всех [членов артели. — Я.К] на руках. Хозяйство на надельной земле ведется каждым членом артели самостоятельно своими средствами. Внешних признаков артели — артельных дворов и токов почти нет… Преимущества артельного хозяйства перед единичным не сознаны артельщиками. Артельная организация… считалась, по-видимому, необходимым условием получения ссуды. Этим объясняется возникновение артелей, вовсе не вытекающих из внутреннего убеждения участников. Теперь артельщики говорят: за деньги спасибо, за артель нет» [82] .

В те же годы подобный эксперимент проводило и Пермское губернское земство. Когда земские статистики обнаружили, что в губернии налицо необычно высокий процент безлошадных хозяйств, управа начала распределять ссуды по 10 руб. тем крестьянам, кого она посчитала бедными. Поскольку лошади стоили в среднем 25–30 руб., эти ссуды были недостаточными для приобретения хотя бы одной лошади на хозяйство. Земство оказалось перед дилеммой: снабдить всех нуждающихся лошадьми было невозможно из-за недостатка финансовых средств, а обеспечить ими меньшинство крестьян было неприемлемо с моральной точки зрения. Н.Г. Федоров, сотрудник Шадринского уездного земства, высказал мысль о том, что артели могут послужить компромиссом между экономической целесообразностью и справедливостью, в то же время воплощая в себе традиционный крестьянский коллективизм. Губернское земство согласилось с этим предложением и в 1892–1893 гг. учредило 108 артелей (в каждой из которых было по 6 хозяйств), получивших в свое распоряжение по паре лошадей и по два плуга. При этом в предварительных условиях специально оговаривалось, что каждое из хозяйств будет иметь возможность использовать лошадь и плуг два дня в неделю; находясь, таким образом, в распоряжении шести хозяйств, лошади и плуги находились в работе 6 дней в неделю, кроме воскресенья. Каждая артель должна была подчиняться старосте, «как и в крестьянской поземельной общине».

Результаты эксперимента повторяли уже знакомые нам с потрясающим постоянством: треть артелей исчезла в год своего основания, ни одна не продержалась до конца десятилетия, а многие вообще никогда не существовали на практике. Земский представитель нашел, что большинство артелей вовсе не являлись кооперативами: каждый артельщик старался обзавестись лошадью только для себя. С этой целью каждый член артели пытался выкупить свою долю артельного имущества, купить дополнительных лошадей и исключать «лишних членов» до тех пор, пока число хозяйств не придет в соответствие с числом имеющихся в наличии лошадей. Наблюдатель также отметил большой процент смертности лошадей от голода: «У артельщиков идет пережидание, который должен работать, тот и корми лошадь, а последний, проработав целый день передает ее другому, а покормить после трудов и не позаботится». Воскресенье было тяжелым днем для лошадей, замечал он, так как при наличии шести членов артели и шести рабочих дней в неделю ни одно из хозяйств не хотело кормить лошадей в седьмой день [83] .

В 1895 г. В.П. Воронцов, плодовитый публицист-народник и популяризатор кооперативов, опубликовал книгу, посвященную опыту развития кооперативного движения в России за предшествующие 30 лет, — «Артельные начинания русского общества». Он утверждал, что, несмотря на очевидные неудачи, кооперативы вполне жизнеспособны как специфически русские учреждения, но они требуют постоянной поддержки и поощрения как со стороны «общества», так и со стороны центральной и местной администрации. Г.В. Плеханов, в то время ведущий русский марксист, заметил на это, что подобная помощь уже неоднократно и достаточно длительное время оказывалась, но большинство экспериментов все равно закончилось провалом. Причину тому он видел в том, что «капитализм» уже был фактом русской деревенской жизни и любые попытки игнорировать или пытаться обойти его были бы безнадежной борьбой с неизбежностью. Исследуя русский кооперативный ландшафт в 1895 г., Плеханов характеризовал его как кладбище: «Это поистине страшная книга! Автор ее, точно усердный кладбищенский сторож, неутомимо ведет вас от одной могилы к другой, монотонно называя вам имена и даже сообщая краткие жизнеописания покоящихся в них “артельных начинаний”… Признаемся, когда мы читали новую книгу неистощимого г. Воронцова, нам от души жаль было этих добрых людей, несомненно, имевших самые добрые намерения и несмотря на это потерпевших жесточайшее фиаско. И мы говорили себе: как же однако сурова, как зла объективная логика действительности! Как беспощадно, как неукоснительно разбивает она субъективные иллюзии наших лиц культурного класса!» [84]

Полемика Плеханова и Воронцова оказалась лишь первой главой в длительных спорах, поделивших русскую интеллигенцию на народников и марксистов в 1890-х гг. Это разделение четко обозначило победу идеи неотвратимых экономических перемен над наивной народнической традицией, господствовавшей среди образованных слоев русского общества с 1860-х гг. Но полученные уроки были весьма далеки от плехановского детерминизма. Плеханов сосредоточился на иллюзиях, распространенных в образованном обществе, но образ, который оставался наиболее ярким в современной ему аграрной литературе, состоял из якобы комических описаний крестьян, подписывающих уставы, не разобравшись в их содержании, считающих ссуды подарками от властей, понимающих кооперативные принципы равноправия в более знакомом контексте общинной уравниловки и с готовностью берущих ссуды, не имея ни намерений, ни возможности отдать их. Другим распространенным штампом был лукавый крестьянин-мошенник, который сознательно деформировал кооперативные учреждения, чтобы приспособить их для службы собственным интересам, успевал перехитрить ничего не подозревающих доброжелательных организаторов и разрушал кооператив, стремясь к господству над бедными и беззащитными односельчанами. Как ясно показали первые эксперименты с кооперативами, крестьяне были, несомненно, в состоянии манипулировать подобными стереотипами с целью избежать нежелательных вопросов от посторонних [85] ; но суть состояла в том, что образованное общество усваивало эти представления в своих новых подходах к крестьянству, порождая образ крестьянской беспомощности и иррациональности. Этот образ и начал с 1890-х гг. влиять на формирование внутренней политики империи.