Чтение онлайн

Эти подходы отражали и усиливали весьма популярное представление о сокровенном знании как о силе и власти в руках тех, кто им монопольно владеет. Для С.Л. Маслова наука и знания однозначно наделяли любого профессионала особыми правами по сравнению с теми, кто обладал лишь «опытом». «Агроном знает, как живет и чем питается растение…; агроном знает, как ведется хозяйство в различных местах в России и заграницей. Агроном видел разнообразнейшие машины и орудия, он знает, какие из них наиболее полезны и необходимы… Одним словом, агроном знает основы сельского хозяйства — на чем оно стоит и движется» [264] . Подобные авторы были абсолютно уверены, что среди небольшого числа посвященных, «тех, кто знает», крестьян не было, — ведь «наука» указывала, что знания в области сельского хозяйства могли принадлежать только подготовленным профессионалам. Возьмем, например, резкие обличительные речи А.Н. Челинцева, направленные против народников прежней формации, которые серьезно полагали, что агроном должен помнить, что его возможности не безграничны, и больше учиться у самих крестьян. Челинцев категорически выступал против этого взгляда, утверждая, что только агроном среди реально участвующих в сельскохозяйственном производстве и аграрной политике заинтересованных лиц стоит на прочном фундаменте «науки»; а если он и допускает ошибки, то все, что ему нужно, — это развивать свои научные знания. Русские агрономы никоим образом не должны уступать инициативу крестьянам, ибо крестьянство есть составная часть процесса «стихийного» развития русской деревни, который специалисты обязаны «рационализировать». Коротко говоря, только агроном «должен быть в состоянии устроить отдельные крестьянские хозяйства на основе экономической рациональности». Рисуя целый ряд прекрасных картин будущего царства просвещенности, прозрения и понимания (которых и без того было немало в агрономической литературе), Челинцев продолжал: «Во всех случаях агроному надо знать не только сельскохозяйственные запросы, которые выражаются самим населением, но еще и те, которые не осознаны им, но существуют и доступны вскрытию только при помощи специалиста-агронома. Последний должен знать поэтому больше, чем могут сказать крестьяне или земцы, как не специалисты в экономическом и организационном анализе. У агронома должен быть своего рода маяк, выставленный местным сельскохозяйственным производством для ближайшего времени, маяк, видимый агроному и может быть невидимый другим». Правительственный журнал «Вестник сельского хозяйства» эксплуатировал те же прекрасные образы: основной задачей специалиста считалось освещать факты современной действительности с прогрессивной точки зрения объективной научной агрономической мысли, что предоставляло агрономам необходимую власть для того, чтобы неизменно давать крестьянам направляющие указания, как именно им следует возделывать свою землю [265] .

Статья А.А. Ярилова «Философия агрономии» имела подзаголовок «Мысли еретика», поскольку он увидел немалые «преимущества» в таких характеристиках крестьянства, как «некультурное» и «биологическое». Он считал, что «городское общество» действительно владеет «наукой», оно уже давно вымуштровано этой «наукой» и «машиной». Крестьяне нуждаются в науке потому, что насквозь «природны», и их коллективная душа не похожа на душу немецкого юнкера, поскольку едина с «землей и природой». Рождаемость в городе, однако, падает, а в деревне остается стабильно высокой; решение этой проблемы лежит в прививании городской науки к стихийно природному крестьянскому стволу, что придаст разумность крестьянскому социальному организму, который издавна был материалистичным, но не интеллектуальным. «Проблема “интеллигенция и народ” в приложении ее к агроному и крестьянину-земледельцу может быть разрешена тем же путем, что и проблема: город и деревня или индустрия и земледелие, цивилизация и постоянный прирост населения». В этом и был источник символической важности еще одного нового проекта — «агрономических поездов», осуществленного государственными агрономами в 1913 г. и ставшего символом столкновения дисциплинированной машины и стихийного человека. Паровые двигатели этих «железных коней», украшенных поучительными лозунгами и яркими картинами, везли в российскую глубинку лекторов, «просвещение» и «агротехническую пропаганду и агитацию» [266] .

«Трудовая теория», на которую часто ссылались в правительственных дебатах в 1890-е гг., недвусмысленно намекала на то, что что «трудящемуся крестьянину» остается только трудиться, чтобы достичь предписанного другими. Концепция «трудового хозяйства», выдвинутая «организационно-производственным направлением» после 1905 г., имела тот же подтекст: она стремилась указать на очевидные различия между физическим и умственным трудом и на банальную разницу между «трудолюбивым крестьянином» и «сельскохозяйственным интеллигентом» [267] . Как жаловался А. Мухин после всесторонних и многочисленных опросов членов различных кооперативов Черниговской губернии, русские крестьяне не представляют себе, что такое «экономическое творчество», и никак не вовлечены в реальные экономические «предприятия». Если в немецких кооперативах их члены крестьяне «инвестируют», то «главное и даже единственное “предприятие” большинства нашего крестьянства — накормить себя и свою семью, все же остальное, все “предприятия” только средства для возможного исполнения первого… Вся жизнь русского крестьянства — производство, и вся цель этого производства — потребление. Потребление для производства и производство для потребления». Кооперативы помогают крестьянам преодолеть эту подавляюще монотонную рутину, добавлял Мухин, но не работают как «школы гражданственности» или социального самосознания, ибо подобные идеи остаются за пределами крестьянского чисто биологического образа жизни [268] .

Специалист по маслодельным кооперативам С.П. Фридолин, работавший в Санкт-Петербургском и позже в Московском земствах, довольно самокритично высказывал ту точку зрения, что столь серьезное различие бьшо частичным проявлением наложения одной культуры на другую, а не результатом взаимодействия двух элементов единого общества. Что до сравнения с Данией, Скандинавией, Нидерландами, Бельгией и вообще Западом с целью представить их в качестве возможной модели для русской агрономии, то Фридолин был поражен контрастом виденного им в Скандинавии с ситуацией в России. Пока русские специалисты сводили всю свою бурную деятельность к упражнениям в «болтологии», а черновую работу оставляли мелким служащим, их датские коллеги действительно трудились: «Физическая работа свойственна всем слоям представителей интеллигентного труда, в частности специалистам по сельскому хозяйству, которые являются не только учителями, но и работниками на деле. Датский консультант, уча, сам учится на опыте, учится у тех, кого он учит». В Дании и Финляндии крестьяне нанимали агрономов на работу через кооперативные союзы и говорили им, что конкретно нужно сделать, так что «самодеятельность не является здесь пустым звуком или простым лозунгом». В России агрономов брало на работу земство или правительство, и любой кооператив сразу же впадал в большую зависимость от тех агрономов, которые его основали и им заведовали, в частности доставали столь необходимые деньги и растолковывали крестьянам, на что их употребить. Стандартный ответ на подобную критику заключался в том, что русские крестьяне были, мягко говоря, не столь грамотны, образованны, богаты или социально интегрированы, как крестьяне в Западной и Северной Европе, так что внешнее руководство для них имело определяющее значение. Насколько можно судить по его анализу, Фридолин сделал схожее предположение, противопоставив датских фермеров «нашим крестьянам»: «Разница только в том, что утром он [датский хуторянин. — Я.К.] чернорабочий, а вечером — гражданин-интеллигент, пользующийся всеми благами современной культуры. Как будто бы путы невежества и тьмы, оковавшие нашу деревню и превращающие труд ее в тяжелую физическую, лишенную всякой одухотворенности работу, совершенно спали с плеч и рук датского крестьянина» [269] .

Усвоение самих терминов «сельское хозяйство» и «народное хозяйство» было усилено институциональным фактором. «Сельскохозяйственные съезды», местные и всероссийские, являлись представительными форумами скорее для агрономов и их нанимателей, а не для тех, кто сам обрабатывал землю. Так, на Всероссийском сельскохозяйственном съезде, проходившем в конце лета 1913 г., присутствовало лишь несколько крестьян, и некоторые наблюдатели уже post facto сожалели, что съезды проводятся во время сбора урожая, когда именно агрономы, а не крестьяне имеют достаточно свободного времени для заседаний [270] . Когда группа кооперативных деятелей не добрала немного голосов при голосовании одного из важных вопросов на Первом кооперативном съезде в 1908 г., они решили, что чаша весов была перетянута на сторону их противников при помощи голосов «серых» (то есть «темных» и «некультурных») крестьян, которые так и не смогли подняться до уровня «принципиальной дискуссии» [271] . Регулярные губернские и уездные конференции и собрания по вопросам сельского хозяйства и экономики собирали земских и правительственных агрономов, инспекторов по мелкому кредиту, случайных правительственных чиновников или представителей земских управ, но призывы пригласить туда еще и самих земледельцев были редки и обычно сводились к отбору одного «развитого крестьянина», выступавшего в роли представителя всего «крестьянства», — все его видели, но никто никогда не слышал.

Все же землепашцы присутствовали на некоторых съездах, но зачастую их просто не желали слушать. С.В. Дикий, крестьянский делегат Съезда по мелкому кредиту, проходившего в 1912 г., недоуменно спрашивал, почему организаторы все-таки решили его пригласить. Темой дискуссии был недостаток крестьян «от сохи», которые бы демонстрировали инициативность и самодеятельность. Дикий указывал: «Как один из этих малограмотных пахарей-учредителей… я хотел бы сказать, что всюду и все говорят о том, чтобы улучшить свободный обмен знаний и мыслей о кооперации, но на деле получается другое. На Харьковском губернском съезде [по кредитной кооперации. — Я.К.] в 1910 г. ораторы ученого класса, стараясь возможно больше выяснить обстоятельства развития кооперации, отняли большую часть предоставленного съезду времени. Представители с мест, малограмотные крестьяне подают свои записки [председателю с просьбой обратиться к съезду. — Я. К.}, но так как времени остается мало, то прения обыкновенно прекращаются, и большая часть представителей с мест не успевает высказаться. Что касается настоящего съезда, то здесь еще в большей степени повторяется то же самое; не только большинство ораторов с мест остаются невыслушанными, но господин председатель стесняет крестьянских представителей, также предлагая желающим отказаться от слова». На защиту русской интеллигенции поднялся эстонский делегат А.И. Пийп, который уговаривал «господ крестьян» принять культурное руководство интеллигенции и не делать из последней «врага крестьянства» [272] .

Это были не просто отдельные мнения о крестьянской некомпетентности, резко высказанные на языке агрономической науки, но целая система взглядов: она изображала невежество в виде важнейшего фактора и неизменного качества, ясно показывавшего, что крестьяне были обречены на вечную «темноту». Из всего этого следовал вывод, что судьба любого агронома состояла именно в неизменной роли управляющего делами беспомощных крестьян — он должен был выполнять функции мозга в крестьянском теле. Эта система взглядов была ярко выражена агрономом Ю. Еремеевой в ее докладе Всероссийскому сельскохозяйственному съезду, проходившему в 1913 г.: «Главное… у крестьян нет возможности понять то, чему должен научить их агроном. Они не только не подготовлены к тому, чтобы понимать жизнь природы — они даже неграмотны… Крестьяне настолько неразвиты, что не могут понять блага кооперации». Высказывания докладчика были пренебрежительными, но в них отсутствовало удивление приведенным в своей речи фактам. «Сельское хозяйство — наука, наука о природе, о жизни и только знание этой жизни дает успех, только умение рассчитывать дает возможность вести рациональное хозяйство. Но крестьяне обречены блуждать в темноте, без уменья правильно считать, без знаний вынуждены они голодать на своей богатой земле» [273] .

Когда агрономия оказалась между закоснелой отсталостью и динамичным прогрессом, словно между молотом и наковальней, язык этой напряженной борьбы сразу же отразил соответствующее настроение исследователей сельского хозяйства и публицистов, идущих на бой с крестьянской отсталостью под знаменами своей науки. Семен Маслов объяснял это так: «Благодаря отсталости населения, агрономическая деятельность земств сплошь да рядом встречает упорное сопротивление в населении, недоверчиво относящемся ко всяким новшествам». С точки зрения В. Онуфриева, агрономия — это постоянная борьба, поскольку профессионал в деревне неминуемо сталкивается с сонным мужиком, который привык жить по старинке или даже просто «влюблен» в свой образ жизни: «И вдруг, никем не прошенный, является… новый человек, агроном, с новыми понятиями, новыми требованиями, новыми планами будущего. Население авансом приготовилось к оппозиции. Кто возьмет? С одной стороны — агроном, чуждый всем, один со своею наукой и верой в успех; с другой — “они”, эти темные некультурные массы, сильные своею “громадой”, своими обычаями и привычками, своими близкими связями. У него — только знания… У них — боязнь лишних расходов, исконная вражда к “барину”, быть может естественное недоверие к проповеди нового из уст какого-то “ученого” человека… и определенное стремление во что бы то ни стало “доказать” этому пришельцу из другого мира, что они, с малых лет стоящие у плуга, вовсе не хуже, не меньше знают этого “белоручки” и уж нисколько не нуждаются в его советах…» [274]

Высокое жалованье, повышенные показатели текучести профессиональных кадров (ибо агрономы искали места поближе к крупным городам), требования все большего числа помощников, которым доставалась вся черная работа (яблоко раздора с земствами и министерскими чиновниками, которые обвиняли служителей науки в карьеризме), — все оправдывалось тем фактом, что профессионалы обязаны постоянно работать с крестьянами [275] . Согласно Онуфриеву, главным среди факторов, задерживающих «нормальное развитие агрономии», была «некультурность населения», и первая встреча с цивилизацией должна была серьезно повлиять на крестьян в этот трудный для них экономический период. Невежество, по его словам, «мешает земледельцам понять, правильно учесть значение новых методов хозяйничанья и применять их у себя»; более глубинной причиной было то, что «отрицательное отношение к новым интеллигентным силам деревни заставляет иногда эти последние просто на просто бежать без оглядки из той глуши, куда они забрались с искренним намерением внести туда светочь науки…». Агроном Еремеева подтверждала подобную характеристику крестьян как абсолютно правильную, указывая на свидетельства самих хлебопашцев, которые откровенно признавались в своей «некомпетентности», и снова жаловалась на то, как «ничтожны результаты всех усилий наших самоотверженных, идейных работников агрономов, отдающих все свои силы, всю свою жизнь, чтобы спасти от нищеты и голода крестьян и сделать нашу родную страну богатой и счастливой» [276] .

В общественной агрономии крестьянскому хозяйству придавалось первостепенное значение, чего нельзя сказать о крестьянском сообществе. Стремление построить крестьянское хозяйство без крестьянского общества укрепляло суждение, что традиционные социальные и экономические крестьянские учреждения находятся в состоянии полного упадка. Эти институты включали прежде всего общину, мир и мирские сходы, крестьянскую волостную администрацию, а также юридическое устройство крестьянского сословия в целом [277] . Образы «крестьянской распыленности» предполагали существование некой расщепленной социальной структуры, а ссылки на «молекулярную работу» агрономов подразумевали, что те смогут возродить распадающееся на глазах крестьянство. Некоторые из подобных исследований утверждали, что крестьянские учреждения жизнеспособны, хотя и архаичны; тем не менее общественная агрономия не только ставила диагноз разваливающимся крестьянским институтам, но и твердо заявляла: крестьянство должно отказаться от своей обособленности и обрести подобающее место в виде составной части нового государственного порядка.

Крестьянская обособленность и закрытость их сословных институтов вызывали такое же беспокойство у общественных агрономов, как и у их оппонентов — аграрных реформаторов в правительстве и государственных землеустроителей на местах. Впрочем, это сходство позиций было завуалировано жаркими дебатами по поводу столыпинской земельной реформы. Так как большинство общественных агрономов сопротивлялось насильственному развалу крестьянской общины, многие критики изображали их как безнадежных «народников» и «неонародников», накрепко привязанных к исконному крестьянскому коллективизму. Однако их собственные заявления вызывали мало идеологических ассоциаций с общинными формами жизнедеятельности; более того, их рекомендации нередко отрицали «сентиментальный, народнический романтизм» старого времени. А стандартная формулировка, которую общественные агрономы использовали в спорах с защитниками индустриализации, — «община может приспосабливаться к изменениям» — явно предполагала, что определенные изменения необходимы [278] .