Чтение онлайн

В 1912 г. независимые теоретики основали Московский народный банк, как реальную альтернативу «капиталистическим» подходам к аграрному кредиту, который обслуживал только кооперативы; на них тотчас обрушился шквал критики со стороны государства и земских деятелей, которые восприняли это как вызов. Как только банк начал пополнять свои капиталы продажей собственных акций (исключительно кооперативам), он незамедлительно был обвинен оппонентами в «капитализме» и распространении капиталистических порядков [319] . Наиболее едкая и обличительная критика исходила от В.Ф. Пекарского; в частности, на Съезде деятелей по мелкому кредиту в 1912 г. он заявил: «Вот это опасно… Я не верю в идиллию кооперации, где в кооперативной овчарне будут мирно жить волки капитализма. Я скажу — timeo Danaos et dona ferentes [320] — боюсь капиталистов даже несущих вклады в кооперативный банк!… Московский банк, быть может, по составу кооперативен, но по юридической и экономической форме — капиталистический акционерный банк» [321] . Защита «кооперативной овчарни» зафиксировала суть важнейшей проблемы для столь многих критиков кооперативной системы: капитализм есть форма хищнической экономической эксплуатации, которая не должна осуществляться на практике ни над крестьянами, ни самими крестьянами.

«Только агроном» — вот какова была основная идея подобных профессионалов на местах. Подчеркивание роли агронома было не просто подтверждением его власти над крестьянами — значительная часть литературы по этой теме вообще не касалась напрямую крестьянства и тем более не предназначалась для него. Этот тезис стал частью давно продолжавшейся дискуссии с другими группами образованного общества по крестьянскому вопросу, причем в этом контексте крестьянство оказывалось своего рода спорной территорией, порождавшей различные претензии на легитимность. Отсюда ритуальные и на первый взгляд противоречивые заклинания с целью вызвать крестьянскую «самодеятельность», исходившие от всех вовлеченных в процесс реформ образованных групп? — но они лишь подтверждали неспособность крестьян действовать независимо. Однако зачастую эти обращения адресовались этими группами друг другу, а не крестьянам, поскольку последних считали не способными внятно выражать свои собственные интересы. Дворяне-земцы обвиняли агрономов в нарушении крестьянской самостоятельности и защищали свое право контролировать весь процесс аграрного реформирования: в качестве людей, знающих толк в сельском хозяйстве и местном управлении, они старались назначить в правления кооперативов дворян-землевладельцев, а не агрономов. Государственные чиновники сохраняли контроль над распределением бюджетных средств, не позволяя земцам-дворянам и специалистам превратить кооперативы в сеть филиалов земств, и защищали права крестьян «самодействовать» под руководством благожелательного государства [322] . Профессионалы также всегда страстно защищали принципиальную независимость крестьян, подчеркивая их умение рассчитывать только на свои силы, которые только профессионал-практик может выявить и защитить [323] . Как заявлял агроном Журомский, требуя доступа ко всем кооперативам на своем участке, вопрос не в том, нуждаются ли крестьяне в надзоре образованных чужаков, а в том, кто и с какой целью его осуществляет. Сам он настаивал на том, чтобы дать «агроному силы, чтобы защитить население от врагов, сосущих его кровь» [324] .

Кооператоры были далеки от того, чтобы ввязываться в дискуссии о «государстве и обществе», так вдохновлявшие предыдущее поколение общественных деятелей; чаще они требовали, чтобы государство больше поддерживало их профессиональную миссию и позволяло им проявить себя именно как составную часть обновленного государства [325] . Подтверждением тому может служить ответ профессионалов общественному деятелю 1890-х гг. В.Ф. Тотомиан-цу, который обвинил надменную государственную власть в удушении «общества» и «общественной инициативы». В своем основном докладе Всероссийскому кооперативному съезду 1908 г. Тотомианц требовал от бюрократии: «Оставьте нас в покое!» и призывал кооператоров отказаться от государственного финансирования, которое может превратить кооперативы в государственные попечительства о бедных. Кооператор и экономист А.А. Николаев отклонил этот лозунг как пустые слова, характерным для ученых его направления образом, — он возразил: «Напротив того, если кооперация с точки зрения трудового народа представляет из себя прогрессивное и важное явление, то трудовой народ имеет право не на то, чтобы государство оставило кооперацию в покое, а на то, чтобы оно оказывало ей путем законодательства и путем своей экономической политики всяческую поддержку» [326] . Как отметил специалист по кооперативам Московского земства Хижняков: «Я не принадлежу к тем, кто вообще отрицает полезность деятельности государственной организации мелкого кредита в области непосредственного обслуживания кредитных кооперативов… И я лично считаю большим и хорошим то дело, которое создало в виде 6000 кооперативных кредитных учреждений Управление по делам мелкого кредита» [327] . Экономист Катаев подчеркивал, что кооперативное движение стало расширяться, как только правительство начало после 1904 г. вкладывать в него денежные средства, хотя кооперативам все же требовалось еще больше: «Дело совершенно ясно: без государственного кредита наша кредитная кооперация обойтись (по крайней мере, пока) не может» [328] . А кооператор из Бессарабии Б.Г. Вольфен-зон высмеял Тотомианца и его единомышленников-народников, обвинив их в двуличности: «Я не вижу никакого повода в ссылках на такие красивые слова, как “самодеятельность”, “кооперативные принципы” и т. п., когда речь идет об увеличении и облегчении кредита учреждениям мелкого кредита из Государственного банка или государственных сберегательных касс». Он утверждал, что проблема заключается не в крестьянской автономии, а в том, кто будет иметь решающее влияние в самом кооперативном движении [329] .

Основным для всех этих ораторов был скорее вопрос о правящем режиме и характере существующего государства, чем о государстве как таковом; сутью вопроса стало: кто имеет право определять приоритеты государственной политики и на какой основе. Отправной точкой дискуссии для многих агрономов оказался тот факт, что они — опытные специалисты, вооруженные научными знаниями, — вынуждены были подчиняться системе, основанной на преимуществах по праву рождения и социального происхождения, а не на профессионализме и успешности. Из-за этого «третий элемент» в земствах подавлялся дворянами-землевладельцами; на государственной службе дворянское происхождение было основой продвижения или получения желаемой награды; наконец, именно эти причины выступали в качестве характерных черт самодержавия, которое признавало права рождения и социальной принадлежности гораздо охотнее, чем компетентность. Поэтому агрономы открыто протестовали против того, что их научный авторитет не подкреплен правом принятия политических решений. Хотя дворянство явно преобладало в центральном правительстве, органах местного управления и самоуправления, оно доказало свою неспособность выполнять насущные государственные задачи; только профессионалы, по их же словам, могли предложить деловую программу осуществления действительно реальных перемен [330] .

Агрономы приберегли свою самую едкую критику для дворянского землевладения и самого дворянства — этого «уходящего» и «упадочного» сословия, воплощавшего старый режим и упрямо цеплявшегося за власть, но уже не обладавшего необходимым авторитетом, чтобы эту власть оправдать и узаконить. Агроном Гри-горовский признавал, что «третий земский элемент» на практике «также не имеет непосредственной связи с внутренней жизнью деревни, по происхождению, личным связям, образу жизни, также удаленному от нее». Но если профессиональный агроном был способен «благодаря своей научной и практической подготовке, своему опыту и знаниям улавливать новые факты и явления местной жизни, понимать и усваивать новые задачи, вырастающие в процессе хозяйственного и культурного перерождения деревни, то земские руководящие элементы лишены и этой возможности, ибо знание так же плохо представлено в современном земстве, как и население, земля или капитал». Упадок дворянского землевладения в численном выражении резко усилился после 1905 г. по причине «крестьянофобии», массовой распродажи поместий и бегства из деревни. Это даже привело к «земскому безлюдью», то есть мест для выборщиков и гласных оказалось больше, чем землевладельцев, имеющих законное право их занимать. Вместо того чтобы в соответствии с веяниями времени приобретать необходимые профессиональные навыки и делать карьеру на основе собственной компетентности, дворянство продолжало использовать насилие, личные связи и крючкотворство, чтобы поддерживать свой статус и влияние [331] .

Дворянское землевладение нанесло профессионалам ответный удар посредством избрания репрессивных земских управ и собраний, ознаменовавших начало «земской реакции», которая последовала сразу за событиями 1905 г. Но новые земские управы неожиданно стали пытаться проводить интересы не столь «многообещающих элементов местной жизни», предоставив инициативу усердно поносимому «третьему элементу»; а из-за отсутствия ясного понимания того, в каком направлении нужно вести работу, земства снова стали подчиняться влиянию специалистов. Действительно, «земская реакция» была необоснованна, поскольку дворяне не могли обойтись без местных работников: новые земские управы стали увольнять агрономов, обвиненных в соучастии в крестьянских волнениях 1905 г., но местные агрономические организации вынуждали земства восстанавливать уволенных на работе. Избавившись от агрономов в 1905–1907 гг., земские управы вынуждены были к 1914 г. нанять их в 20 раз больше. Управы назначали «реакционных» уездных профессионалов для реализации определенной политики, но все подчиненные им местные агрономы бойкотировали «реакционеров» до тех пор, пока тех не сменяли. Даже идея широкого найма специалистов, подсказанная теоретиками, реализовывалась, в конце концов, из совсем иных побуждений: телеграмма П.А. Столыпина 1908 г., соблазнившая многих неправдоподобно огромными субсидиями, вынудила увеличить местные расходы на эти цели. Сыграло свою роль и страстное желание из опасения новой революции успокоить землепашцев и сделать хотя бы что-нибудь для предотвращения нового конфликта в русской деревне; а ведь еще присутствовало и неотступное желание «не отстать» от других земств [332] .

Агрономическая литература описывала дворянство как слабое, искусственно поддерживаемое сословие, которое легко можно принудить к сдаче на милость компетентных профессионалов. Утверждалось, что бессилие этого сословия, его полная неспособность к экономической активности настолько очевидны, что его влияние более не должно определять общий порядок и систему аграрной политики государства. Разработка и проведение политического курса, как утверждали агрономы, de facto были уже в руках профессионалов, активно работавших в этом направлении посредством своих съездов и совещаний. Ни для кого не секрет, что авторами резолюций земских собраний были именно участковые агрономы, большинство же гласных в этих собраниях оказывалось не в состоянии даже просто понять эти резолюции. Земское дворянство выступало в лучшем случае как докучливый и все портящий посторонний, вмешивающийся в дела профессионального работника. «Невежественные» земские собрания одобряли доклады профессионалов без обсуждения и действительного понимания того, что именно они санкционируют; а по причине отсутствия ясной концепции своих действий те же собрания позже отменяли свои решения или принимали противоречащие им резолюции. Попытки некоторых земских собраний учреждать кооперативы совместно с дворянством, чтобы пристроить представителей последнего на теплые места в новой системе, были встречены агрономической прессой сухими замечаниями о том, что дворяне привыкли видеть крестьян только из окна карет и вряд ли собирались знакомиться с ними ближе; не могли не смутить и напоминания о том, что агрономы и «третий элемент», которые уже учредили кооперативы в качестве земских агентов, «конечно не имеют решительно никаких оснований защищать и проводить интересы аграриев», преобладавших в земских собраниях [333] .

Периодически появлявшиеся в печати перечисления случаев проявления земствами своей некомпетентности часто сопровождались ссылками на крестьянское невежество, тем самым способствуя созданию мифа о том, что вакуум власти на местах в состоянии заполнить только агрономы. В официальной истории Вологодского сельскохозяйственного общества его основатели (два агронома-историка) выводили свое происхождение из ошибок дворян-землевладельцев и «инертности» крестьян, оставивших все «поле деятельности» открытым для профессиональных кооператоров. Также с удовлетворением отмечалось, что артели, основанные при имениях землевладельцев, — слабая попытка создать нечто, объединяющее интересы дворян и крестьян, — провалились, поскольку интересы этих двух сословий несовместимы, а дворянство совершенно некомпетентно; с другой стороны, если предоставить эти артельные учреждения исключительно крестьянам, это приведет к бедствиям и массовым разорениям, что и произошло в 1870—1880-х гг. Вологодское общество сельского хозяйства, напротив, находится под управлением агрономов и опытных кооперативных инструкторов. Как писали авторы данного труда, северное кооперативное движение «не было обязано своим появлением на свет самодеятельности ни крестьян, ни землевладельцев». Если основатели Вологодского общества и были столь же «чужды крестьянам», они все равно являлись представителями прогресса, ставили себя выше узкоклассовых интересов и работали «для крестьян и за них» [334] .

Поскольку дворянство лишилось своего влияния в деревне, кооператор оказался новой авторитетной фигурой, связанной с крестьянством. Отсюда и исключительная символическая важность Всероссийских съездов — кооперативного и сельскохозяйственного, — проходивших в Киеве в 1913 г. Издатели «Агрономического журнала» охарактеризовали эти мероприятия как две счастливые встречи между «трудовыми массами» и профессионалами, при том что дворянство было слишком невежественно, чтобы присоединиться к ним. Многие землевладельцы в это же время также находились в Киеве и присутствовали на торжественном открытии памятника П.А. Столыпину, но «рискнуть на публичное выявление своих домогательств, публичную защиту правоты их, полагаясь лишь на силу логики без поддержки полицейских аргументов — у них не хватает ни силы ни талантов… Те общественные элементы, которые по своему собственному, довольно-таки нескромному представлению являются носителями высшей земледельческой культуры, по-видимому настолько бедны мыслью и творчеством, что вся положительная культурная работа идет мимо них» [335] .

Кооперативы, эти отличные «школы гражданского общества», предназначенные для воспитания крестьян под управлением многотысячной армии интеллигентных людей, были призваны заполнить вакуум местного управления и социального руководства, но при отсутствии систематической реформы это оказывалось всего лишь паллиативом. Гораздо важнее было, чтобы профессионалы принимали участие в работе местного самоуправления в качестве избирателей, выборщиков и членов земских управ. Отсутствие властных полномочий, соразмерных с их компетентностью, было «унизительно» и «оскорбительно» для профессионалов, превращало их в наемных рабочих, простых исполнителей распоряжений «некомпетентных» и «малообразованных» земских гласных. Инспекторы мелкого кредита подобным же образом жаловались на необходимость подчиняться чиновникам Государственного банка — хорошим людям, которые не знали, как нужно правильно действовать, из-за недостатка научно-теоретической подготовки и отсутствия опыта практической работы. Хотя голос инспектора был решающим в губернских кредитных комитетах, которые и выдавали ссуды кооперативам, они не назначались ex officio и собирались только по специальным приглашениям [336] .

Старая система прав по рождению и различных привилегий имела важное значение и для правительства империи. Действительно, правительство финансировало кооперативы и положило начало существованию общественной агрономии при помощи субсидий, но это произошло только из-за плачевного положения крестьянства, ставшего опасным и для самого режима; эти меры были навязаны правительству, которое все еще продолжало руководствоваться при принятии решений «классовым характером» правящих сфер. Похвальная активность соответствующих министерств проявилась лишь в том, что они обновили и пополнили свои штаты агрономами и стали усиленно финансировать кооперативы, а не в том, что система изменилась по существу. Как писал агроном А.И. Левицкий в 1913 г.: «Острая политическая борьба в стране далеко еще не привела к установлению нормальных взаимоотношений между правительством и обществом, а антитеза “мы и они” не потеряла еще своего жгучего, острого и вполне реального значения». При наличии земских начальников, губернаторов и местного дворянства, сохранявших немалую власть над профессионалами, последние становились жертвами режима в целом, даже когда отдельные представители власти были деятельны или благожелательны. Отсюда и вытекало требование, постоянно фигурировавшее в резких отчетах специалистов с мест своим нанимателям и звучавшее на официальных собраниях, — о том, что эти самые наниматели должны быть отстранены от процесса принятия решений в сельскохозяйственных и кооперативных делах во имя формального и официального признания власти профессионалов в этих сферах деятельности. По крайней мере, с этой целью агроном вполне мог солидаризироваться со своим товарищем по несчастью, не имеющим никаких привилегий, призывая к «союзу» со своим «униженным и оскорбленным братом, крестьянином» [337] .