Чтение онлайн

Но если подобные протесты обретали привкус политической оппозиционности, то кооператоры сразу же со всей осторожностью спешили дистанцироваться от всякой партийности. Как и многие другие профессионалы, агрономы под влиянием событий 1905 г. отступили на позиции «объективной науки», чтобы вскрыть «правду» в условиях развала и политического банкротства системы управления. С точки зрения издателей «Агрономического журнала», именно ошибки либерального движения привели к катастрофе 1905 г., выпустившей на волю хаотическое и неуправляемое движение отсталого крестьянства, — а оно уже угрожало не только старому порядку, но и «культуре» и «цивилизации» как таковым. Последствием этого и стали «тьма реакции», исповедуемая сторонниками старого режима, и «апатия» потенциальных оппозиционеров. Но если никакая политическая партия не может выражать интересы крестьянства, «апатия» может расцениваться как «здоровая беспартийность» и «европеизация политической жизни», уходящая от узкоклассовых и партийных платформ и концентрирующаяся на «позитивной культурной работе». Как выразился агроном Б. Давидович: «Для правильной оценки действительности здесь одинаково неуместны ни розовые очки официальных аграр-политиков, ни темные очки оппозиционных публицистов…», но необходимо «беспристрастное, беспартийное исследование» [338] .

Однако, как высказался А.А. Николаев, «непартийность и аполитичность есть две разных вещи», хотя многие современники использовали эти понятия как синонимы. К.С. Ашин настаивал на том, что «общественно-агрономическая работа» среди «отсталых крестьян» «должна быть свободна от политики, от привнесения в нее элементов партийной борьбы», но агрономы и профессионалы по-прежнему нуждаются в подходящих «условиях свободной политической жизни, в условиях правовых гарантий общественной деятельности». Всероссийские кооперативный и сельскохозяйственный съезды 1913 г., — писал один из их делегатов, — избегали выдвигать ясные политические лозунги, но «всей душой», самим своим существованием, колоссальным ростом общественной работы протестовали против того, что происходило в деревне. Агрономы на Сельскохозяйственном съезде были и должны были быть вполне определенно «политичными», когда потребовали полного осуществления положений Манифеста 1905 г. (результат усилий в том числе и «партийного» либерального движения, которое они неустанно поносили). Дело в том, что обещанная в Манифесте свобода союзов позволяла им учреждать кооперативные и свои собственные профессиональные союзы и свободно влиять на их членов и широкую аудиторию без постороннего вмешательства, а это усиливало их позиции как реальных представителей всего народа и конкретных социальных групп. Юрий Соколовский четко изложил то понимание свободы, которое сложилось в его уме: чтобы учить крестьян, агрономам нужна «свобода действий» для оказания влияния на крестьянскую массу при помощи законной власти и авторитета. Как заявил Сельскохозяйственному съезду К.А. Ма-цеевич: «Мы, агрономы, как профессиональные работники не призваны. Мы призваны как отвлекатели социальных требований крестьянства. На этом съезде я достаточно доказал свою аполитичность, но когда дело идет об условиях агрономической работы, мы должны сказать о том, в каких условиях мы работаем». В борьбе против старого порядка оратор умолял других оппонентов «аграриев» — промышленников, которые собрались в Нижнем Новгороде, — требовать выполнения положений Манифеста 17 октября, ибо сельскохозяйственный «съезд не выполнит свой долг, если не присоединит свой голос к требованиям представителей торгово-промышленной России» [339] . Видимо, в очередной раз подтверждалось то положение, что капитализм был приемлем для профессионалов лишь до того момента, пока он не начинал затрагивать крестьян.

Алексей Фортунатов в 1913 г. писал, что агрономы вынуждены работать в системе, которая наняла их как «ученых» и «учителей», но не давала им возможности играть роль граждан — первых граждан внутри системы, признававшей только подданных. Именно признание за профессионалами их роли в гражданском обществе (наряду с организацией долгожданной встречи агронома с массами) стояло на первом месте для «Агрономического журнала»; даже факт баллотировки одного из агрономов в IV Государственную Думу в 1912 г. становился для его коллег профессиональной cause celebre. Вычеркнутый из всех списков, уволенный с работы и преследуемый местными властями агроном оказывался очевидно изолирован от народа и не мог играть роль представителя и «руководителя» крестьян. Естественно, сельскохозяйственные специалисты отделяли свои политические взгляды от науки «совершенно сознательно», но ведь они стояли на страже «блага всего населения», они были «гражданами», и на них «кроме общей ответственности» лежала еще «особая специальная в области той общественно-профессиональной деятельности, для успеха которой только они одни и могут работать». И поскольку агрономы были не только не «людьми из народа», но еще и оказывались культурно и социально «изолированной» группой в деревне, они нуждались в такой политической системе, которая бы подтвердила и узаконила их власть над крестьянами, их роль «лидеров и руководителей». Без такого подтверждения своих полномочий приходилось то и дело натыкаться на произвол и незаконные действия властей — земских начальников, чиновников и земского дворянства [340] .

Агроном Дьяков писал, что отношение к проблеме гражданственности являлось фундаментальным отличительным признаком агронома, с одной стороны, и дворянства с чиновничеством — с другой; последние были согласны оставить крестьянство прозябать в отсталости, тогда как агрономы стремились его изменить, а если это не получится, то хотя бы направлять крестьян и «руководить» ими. Пока правительство сосредоточивало внимание на землеустройстве, земства продолжали настаивать лишь на небольших технических усовершенствованиях, а политические партии забрасывали различными лозунгами власти и друг друга, агрономы были вовлечены в «малые дела» и «реальную культурную работу», прививая «гражданственность и самосознание». Как кратко резюмировал один автор, пока другие спорили, агроном думал о долгосрочных перспективах и интересах всего государства, действовал в качестве «общественно активного гражданина» и закладывал основы нового «государства» и новой «нации» — ибо, вовлекая крестьян в кооперативы и способствуя пробуждению в их среде массового «сознания», он формировал членов новой социально-политической структуры. И.П. Матвеев отмечал, что, в конце концов, если посмотреть на проблему шире, то высшей формой развития кооператива является государство, а агроном и есть его носитель [341] .

«Гражданственность» также определяла главное различие между агрономом и крестьянином. Как утверждал один автор, это было «особой миссией» и плохим предзнаменованием для специалиста в связи с началом летом 1914 г. Первой мировой войны, ибо в это время «тяжелых испытаний» агроном как «гражданин» должен был руководить «сонным» крестьянством. Несмотря на десять лет культурной работы, огромный количественный рост кооперативного движения оставался не признаком роста «сознательности», а всего лишь симптомом острой нужды в дешевом кредите. Если в Германии кооперативное движение было плодом всенародных раздумий и «самосознания», русские кооперативы оказались порождением «правительственного распоряжения» в условиях, когда «народное сознание спит». Один из авторов вопрошал: разве не печально, что сами русские крестьяне на недавних кооперативных съездах просили председательствующего запретить всем им пить, тем самым демонстрируя и отсутствие «культуры», и свою зависимость от «хозяев», тогда как немецкий крестьянин с началом войны просто перестал пить? Немногие образованные русские теперь стремятся бороться с барской опекой и народной темнотой, большинство же предпочло оставить крестьян в стороне, обособленными, а самих себя наделить властью, пусть и не стесненной неудобными законами. Исключение, конечно, составляли лишь агрономы: «И вот является общественная агрономия, священный долг и обязанность которой — пробудить крестьянскую мысль, дать крестьянину понять, к чему ведет его судьба». Действительно, профессионалы встречались с сопротивлением со стороны крестьян, которые несознательно относились к «прогрессу», так что им пришлось удвоить свои усилия, несмотря на отсталость крестьянства: «Чужда и непонятна эта работа видимо потому, что еще не везде в русском обывателе проснулся чуткий и сознательный ко всем переживаниям своего народа гражданин» [342] .

Вот что имелось в виду под гражданственностью в рамках старого сословного строя, при котором это потенциально инклюзивное понятие поглощалось дискурсом обособленности и становилось тем отличительным признаком, который, в представлении профессионалов, отделял их от остального населения империи. Реорганизация крестьянства и перестройка системы власти не подразумевала всеобщего вхождения в гражданское пространство. Понятие «гражданственности» скорее постулировало то, что население не готово к соучастию в общественной жизни, обозначая различие, а не потенциальную общность, но никак не могло служить необходимым основанием будущей интеграции крестьянства в жизнь всего общества [343] . В самом сердце агрономической программы был заложен взрывоопасный конфликт, а именно — задача изменения человека путем «внушения» и «насаждения» гражданского и общественного сознания, наряду с признанием безнадежной отсталости населения. Это противоречие побуждало «руководить», вести, направлять, а не «надзирать», к чему традиционно больше склонялись чиновники и земское дворянство.

Поразительны постоянные параллели этой ситуации с европейской колониальной системой управления. В обоих случаях понятие прогресса использовалось для того, чтобы представить население несознательным, неспособным к усвоению нового и к участию в собственном развитии; в обоих случаях такие утверждения лишали население гражданской и политической легитимности. [344] . Столь же типичен образ хаоса, институционального и социального вырождения, которые требуют вмешательства внешней силы и власти, как вакуум требует заполнения. Проблема российских профессионалов еще более напоминает подобные трудности местных колониальных элит: налицо узурпация языка прогресса и просвещения в качестве легитимизирующей опоры, с тем чтобы бросить вызов существующим властям, в то же время претендуя на право управлять «нашим отсталым народом» [345] .

К тому же контраст с цивилизаторскими движениями в других европейских странах здесь весьма ощутим, несмотря на все традиционные ссылки на отсталость и варварство крестьян во многих странах Европы, включающие Россию в общеевропейский цивилизационный дискурс. Но европейские движения происходили в контексте мобилизации сословного общества в единую политическую нацию. Такое представление о нации не обязательно имело вид этнонационализма, но подразумевало расширяющееся пространство для гражданского соучастия и мобилизации. Именно этот аспект начисто отсутствовал в работах российских интеллигентов-профессионалов того периода. Предположение, что крестьяне не соответствуют заданным стандартам гражданственности, самостоятельности, прогресса и рациональности, породило не только идею динамичной трансформации крестьянства, но и зачастую подтверждало дискурсивное воплощение их в образе касты. Отсюда же проистекало и оправдание постоянного присутствия в крестьянской среде администрации, действующей почти как иностранная — «как бы со стороны» [346] .

К 1914 г. массовое кооперативное движение втянуло в свою орбиту уже более четверти всех крестьянских хозяйств Российской империи. Для современников, а потом и историков именно с данного времени это движение стало массовым и, следовательно, значительным; многие авторы сразу увидели в нем новую форму социальной организации, отрицающую собой экономический застой старого режима и развивающуюся в обход сословной системы [347] . Однако в некоторых отношениях кооперативное движение отражало ту самую сословность, которую кооперативы должны были отвергать как принцип социальной организации, а также иные признаки, типичные для старого режима. Новая социологическая классификация населения — по роду занятий и социально-экономическим функциям, а не по признакам принадлежности к сословию — оказалась вполне совместимой с сословной обособленностью, которая всегда была связана с кастовостью, за последней стояло намерение отделить различные слои сельского населения друг от друга посредством властного вмешательства, так и основополагающей дихотомией образованного и развитого управленца и трудящегося крестьянина. Связанные с этим обещания основать новую власть на рациональности и науке дополнительно укрепили и без того еще жизнеспособную политическую культуру самодержавия. Для этого была использована презумпция неправоспособности управляемого населения, так как сопутствующее ей утверждение о том, что крестьяне неразумны и нерациональны, исключало их из числа тех групп, которые в принципе могли участвовать в создании нового общества.

Такая позиция складывалась из умозаключений, начинавшихся и заканчивавшихся «отсталостью» — в ней видели одновременно причину и следствие всех крестьянских бед. Именно отсталость породила тип кооперативного активиста, ею было легко объяснить, почему крестьяне не способны воспринимать предложенные им здравые идеи, и она же делала обязательными постоянный внешний надзор и руководство со стороны властей. Эти причины также объясняли и предопределяли практическое развитие кооперативного движения на местном уровне. Десятилетиями в теоретических исследованиях, учебных и политических правительственных программах утверждалось, что сельские учреждения нерациональны и находятся в процессе разложения; соответственно и профессионалы относились к сельским обществам как хаотичным и иррациональным, игнорируя тот очевидный факт, что деревня имела свою внутреннюю логику развития. Утвердившись в мысли, что социально-экономическое расслоение есть объективная реальность, профессионалы появлялись на селе, ожидая найти там четко определенные и противостоящие друг другу классы — ведь вездесущие ссылки на эксплуатацию человека человеком давно нацелили их на поиск эксплуататоров и эксплуатируемых где только возможно. Сельские сословные власти считались защитниками крестьянской обособленности, явно заинтересованными в том, чтобы удерживать мужиков в рамках устаревшей социальной структуры, и изолирующими их от компетентного влияния новоявленных лидеров-профессионалов. Изобиловавшие в официальной и специальной литературе обещания избавить деревню от подобных деятелей (а то и целых «классов») непосредственно отражались на работе профессионалов, которые активно пытались убрать все неугодные им факторы из жизни новых кооперативных общностей. Если само «трудовое крестьянство» было не в состоянии распознать своих врагов, не принимало разделения на нужные классы, а иногда и сопротивлялось местным агентам и активистам, это объясняли крестьянской «темнотой» и зависимостью от их «врагов». В результате понятие «отсталость» описывало полный круг и превращалось в самодостаточную идеологему.

Вследствие отсутствия норм, в соответствии с которыми можно было бы выстраивать свою деятельность и оправдывать свое поведение, у рядовых членов почти не оставалось механизмов, обеспечивающих последовательную деятельность кооперативов. Залог недвижимости — наиболее очевидный механизм дисципли-нирования деловой активности и упрочения экономических связей в начале XX в. — был исключен в контексте более широкого дискурса, согласно которому крестьяне, получившие власть над другими крестьянами, представали безнадежно инфантильными и склонными к разрушению и подавлению. Система, которая была призвана сменить этот порядок, игнорировала собственность и богатство. Предполагалось, что она будет моральной и этической и позволит профессионалу проникать в деревню и вскрывать удручающее положение, как выразился один из них, «всего хозяйства» «со всеми его достоинствами и недостатками, умственными и нравственными», внося туда новые отношения, «основанные на взаимном доверии, в основу которого кладется не имущество, а личность» [348] . Проблема состояла в том, что кооперативы — учреждения в основном экономические по функции — лишались возможности категоризировать и исследовать индивидуальное хозяйство в экономическом отношении. Чтобы сладить с этими новыми учреждениями, их члены применяли принципы и общественные формы, давно знакомые крестьянам, но неприемлемые для профессионалов: сословность, мир, родственные связи, опеку «по знакомству» и явную коррупцию [349] . Местные агенты-профессионалы и творцы политики ссылались на это для подтверждения крестьянской «отсталости»; они старались обойти, ослабить и окончательно дискредитировать альтернативные новым порядкам обычаи, поскольку видели в них симптомы конкурирующих и нерациональных общностей, а то и альтернативных властных структур. В конечном счете выходило, что слаженную работу учреждений могли обеспечить только специалисты, располагающие административной и полицейской властью и действующие при помощи тех или иных интерпретаций права — хотя порою они сами между собой расходились в этих трактовках. Если эти деятели становились носителями произвола, то в основном потому, что их власть и влияние были изъяты из более широкой идеологии или из той системы, в которой члены кооперативов сами могли участвовать в качестве легитимных действующих лиц.