Чтение онлайн

Профессионалы весьма наглядно продемонстрировали общее видение собственной миссии в дебатах между собой, что особенно ярко проявилось в обмене язвительными замечаниями между «Южанами» (нередко украинцами) и «Северянами» по поводу «пути наименьшего сопротивления» реформирования русской деревни. А.Н. Минин доказывал Второму Всероссийскому кооперативному съезду в Киеве (1913 г.), что агрономы должны использовать кооперативы для «реорганизации» всех крестьян, — независимо от того, определились те в своем отношении к переменам или нет, — но это фактически невыполнимая задача. Выбрать же лишь небольшое число крестьян (что и было, как он утверждал, сделано на Юге России) — означает создать богатое и грамотное меньшинство, что и станет «путем наименьшего сопротивления». По поводу речи Л. Сокальского, произнесенной на Съезде представителей земств Юга России, Чаянов заметил, что южане стремятся работать только с наиболее богатыми и «развитыми» крестьянами и игнорируют нужды бедного меньшинства. А ведь вместо этого агроном должен искать возможность помочь всем крестьянам, включая самых невежественных и нечувствительных к реформам. Вскоре дебаты в агрономической прессе свелись к взаимной пикировке между представителями «зоологического украинского национализма» и «романтического русского народничества», так что некоторые примирители постарались привлечь их внимание к общим для всех исходным положениям. Украинцы, присутствовавшие на Сельскохозяйственном съезде, не возражали против призыва Минина работать с «массами» крестьян и неожиданно для многих проголосовали за это предложение. Один из делегатов объяснял это тем, что южане также настаивали на использовании кооперативов в реорганизации крестьянства, отделяя «работящих» от «паразитов» или «лентяев» (под которыми понимались два сельских меньшинства — очень богатые и очень бедные). Северяне также подразумевали нечто похожее, говоря о кулаках и «безнадежно бедных» крестьянах. Съезд представителей южных земств фактически отклонил призыв Сокальского работать только с избранными хозяйствами и вместо этого принял решение направить энергию на повышение культурного уровня «массы в целом» [297] . Возможно, еще более важным обстоятельством было согласие обеих сторон в том, что не все представители крестьянского сословия в поте лица своего работают на земле и что именно агроном должен использовать кооперативы для отбора определенных крестьян, пригодных к участию в новой общности, и не допускать туда других — кулаков, паразитов, богатеев и лентяев. И все это должно было происходить под лозунгом «реорганизации» крестьянства.

Экономист Н. Катаев изображал деревню как пустое в культурном, социальном и интеллектуальном отношении пространство, которое не в состоянии порождать компетентных и культурных личностей. Он требовал привлекать профессионалов для заполнения этого вакуума и настоятельно уверял, что агронома всегда следует назначать извне и ни в коем случае он не должен появляться из самой крестьянской среды: «В виду вопиющей нужды, бедности, малограмотности и беззащитности русского крестьянства наш агроном назначается свыше — один на огромные пространства; его не “приглашают”… нет, наш агроном без приглашения является в деревню — “чужестранцем”», призванным к культурному строительству. При том количестве первобытной стихийности, которая все еще господствует в деревне, и при отсутствии в крестьянах определенного уровня «общей цивилизованности», все, что есть прогрессивного в деревне — от технических усовершенствований до кооперативных товариществ, — оказывается результатом усилий земского агронома [298] .

В действительности деревня также порождала сильных людей. Наряду с одной группой действующих лиц «деревенского спектакля» — невежественных, нищих, беспомощных, забитых мужиков — активно действовала и другая: она состояла из их мучителей, местных «влиятельных людей», которые наживались на слабости остальных. Это волостные старшины и выборные сельские старосты, обладающие правом принуждения, чья власть основывалась на обособленности крестьянских учреждений. Это и писари: именно они имели закрепленное законом право быть единственным связующим звеном между крестьянами и миром письменного слова, поскольку обладали в деревне чуть ли не монополией на грамотность и владение бюрократическим стилем. Один из ораторов на Сельскохозяйственном съезде 1913 г. рассказывал душераздирающие истории о сельских старостах и священниках, которые при сборе налогов грабят беззащитных крестьян, отбирая наиболее ценное имущество и требуя у хозяев выкупать его; а если крестьянин был в отсутствии, они «разбивали замки и брали все из комо-ры и в домах», включая одежду. Подобные картины очень напоминали погромы — за тем исключением, что происходили регулярно. Агроном из Санкт-Петербургского уезда призвал своих коллег бороться с волостной администрацией, которая защищает «отсталость» и «некультурность»: нужно обойти при помощи влияния кооперативов и заменить новой властью «интеллигентных работников». Относительно представителей крестьянских властей другой агроном добавил, что они, без сомнения, увидят в лице агронома своего врага [299] .

Помимо крестьянских властей, имелись еще и представители сельской экономической элиты — кулаки, торговцы, ростовщики, господствовавшие над бедным крестьянством. Губернские агрономы доказывали перед земскими управами, что кооперативы крайне необходимы на фоне процесса всеобщего распада крестьянских учреждений, оставляющего крестьян беззащитными перед «армиями» «скупщиков и мелких торговцев». Крестьяне остро нуждаются в кооперативах, руководимых «новой армией земских агентов», знающих жизнь деревни не хуже кулака и способных эффективно бороться с ним. Агрономы и инспекторы били тревогу, что без этого кооперативы становятся серьезным оружием в руках того самого кулака, с которым они призваны бороться [300] .

Именно по этим причинам теоретик кооперативного дела А.А. Николаев отказался от распространенной идеи старых кооператоров о том, что эти учреждения «аполитичны»: «Кооперация главным образом бьет по посредникам, и особенно в первое же время достается посредникам мелким — мелочной торговле и мелочным скупщикам. Выбивая их из паразитического образа жизни, кооперация заставляет встать их в ряды трудового народа». Угрожающее название соответствующей части его книги было следующим — «Уничтожение мелких посредников как класса». Воинственный язык книги вряд ли был приемлем для подобной литературы, уже и так полной недвусмысленных упоминаний о «борьбе» и «врагах». Экономист С. Меркулов охарактеризовал столкновение «капитала» и «кооперации» как открытую войну между двумя враждебными «армиями» — с полосой отчуждения, тактическими отступлениями, активной обороной, контратаками и капитуляциями; и обе стороны ведут «непрерывную напряженную борьбу не на жизнь, а на смерть». В.Ф. Тотомианц, который всегда утверждал, что кооперативы — это «надклассовые» учреждения, не видел тут никакого противоречия со своими же требованиями о том, чтобы кооперативы боролись с купцами и ростовщиками, перевоспитывали их и возвращали к «производительному» труду, включали их в этом новом качестве в кооперативы и таким образом обращали грешников в праведников [301] .

Несомненно, агрономы-практики свято верили в то, что помогают «работящим» крестьянам, спасая их от врагов, и, конечно, они говорили об этом исключительно с высоты опыта и наблюдения. Но весь вопрос был в тех критериях, по которым они определяли «влиятельных людей» деревни, каким путем устанавливали природу и пределы их власти. Широко распространенная и резкая враждебность крестьянским властям, купцам и кулакам может быть лучше понята с учетом того, что они символизировали: это были не просто профессиональные категории лиц, а конкурентные властные структуры, доминировавшие в закрытом мире деревни, — другими словами, те, кто имел законные права держать деревню закрытой от проникновения агрономов и кооператоров. Помогая крестьянам понять, где их враг, и бороться с ним, профессионал должен был непосредственно на месте создать новую кооперативную общность крестьянина и интеллигента, которая позволит им общаться без всяких стеснений [302] . Согласно Макарову, борьба с мелким торговцем — это не просто экономический вопрос, но «устранение социального посредника», который стоит между крестьянином и благотворными внешними влияниями. А с точки зрения Маслова, «земледелец, в одиночку, без средств, совершенно бессилен бороться со скупщиком» и будет «спасен» посредством кооперативов, учрежденных и контролируемых бдительными кооператорами [303] .

Из-за собственного невежества и мощи местных элит крестьяне нередко выдвигали в свои лидеры этих самых «врагов» и выбирали их в правления кооперативов. Таким образом, беспомощность основной массы населения и присутствие в кооперативах «влиятельных людей» были двойной основой законности действий профессионалов и их правового статуса. Немногие критические замечания из среды профессионалов все же раздавались, выражая протест против того, что агрономы подчиняют независимость крестьян своей профессиональной миссии и «делают, что хотят». В ответ на это К. Журомский рьяно возражал, что подобные ему агрономы-практики все еще недостаточно вмешиваются в дела деревни. Поскольку никто не планировал появления такого числа кооперативов, «часть местной кредитной кооперации подпала под влияние и руководство нежелательных элементов, которые всеми силами тормозили развитие этой кооперации… Идеалисту придется разочароваться в деятельности этих кооперативов с современными руководителями… Кредитная кооперация предоставлена всецело самой себе, и у нее нет руля». Или, по крайней мере, правильного руля, ибо: «Население нашей деревни еще не настолько сознательно… потому верховодителями нередко бывают: волостные старшины, волостные писаря, местные торговцы и т. п.». Сверх того в большинстве случаев именно «влиятельные люди» и оказываются избранными в члены правлений, и там используют все свои экономические и юридические возможности, чтобы обрести господство над новыми учреждениями: «Разве неизвестно автору, что своих руководителей члены кредитных кооперативов, темная масса крестьян, боятся как огня. Это их деревенская власть [в отличие от агронома. — Я.К.}, которая сделает все, что она захочет!» и будет работать для удовлетворения своих интересов.

Вывод Журомского о том, что невлиятельные крестьяне должны входить в правления кооперативов или что ими должно двигать что-то еще, помимо собственных шкурных интересов, имеет смысл, если правильно понимать альтернативу, которую он предлагает: «Кто же, как не местный агроном, должен исправлять ошибки самодеятельности некомпетентных кооператоров, защищать кооперативы от деревенских кулаков и врагов? Сама идея агрономической помощи указывает, что только агроном близко стоящий к деревенской жизни может и должен быть защитником деревни». И он делает вывод: «Я со своей стороны присоединяюсь к тому, чтобы местным агрономам предоставлено было право принять ближайшее участие в работе всех без исключения кооперативов в участке» [304] .

Некий автор ряда статей в еженедельнике Министерства финансов указал на то, что при всех ссылках на западные модели ни одно западное правительство никогда не будет сознательно преследовать «капиталистов» в их экономической деятельности, а что касается политики, специально направленной против торговцев, то такого произвола вообще не существует в законодательстве и повседневной практике Запада. Исключение этих лиц из кооперативов, при том, что сами члены выбрали их, будет означать возрождение социального обособления посредством изоляции крестьян от реальных и воображаемых опасностей, что будет деформировать основные цели реформы, то есть отстаивание и гарантирование законом «универсальных принципов» существования в крестьянском обществе. Он отмечал также, что, если бы трудовой принцип был действительно всеобщим, он должен был распространяться и на профессионалов, которые, несмотря ни на что, ничего не производят своими руками. Л.С. Зак попытался провести ту же мысль в «Вестнике кооперации», указав на то, что английская экономическая теория расценивает торговлю как производительный труд. Издатели журнала сопроводили данную статью опровержением [305] .

Требование свободного доступа в русскую деревню всем желающим также добавляло остроты дебатам о собственности, залоге недвижимости и кредите. Денежные средства и ссуды были важнейшим вопросом для работы агрономов на местах: большинство их конкретных предложений состояло в привлечении немалых сумм для покупки инвентаря, семенного материала, скота, тогда как основная функция кооперативов состояла в том, чтобы давать денежные ссуды своим членам. Вопрос состоял в том, будут ли эти деньги выдаваться под залог крестьянских земель и имущества и, в более широком смысле, каким образом крестьян можно заставить тратить ссудные капиталы именно так, как этого хотелось бы кредитору. Этот вопрос очень интересовал инспекторов Государственного банка, выступавших в роли государственных служащих (см. раздел «Профессиональные кадры и вопрос о собственности» Главы 3), а также целый отряд теоретиков, агрономов и представителей других профессиональных групп, лишь часть которого составляли инспекторы. Как и в случае дискуссии об индивидуализации, спор о собственности часто доходил до риторической карикатурности. Защитники крестьянской частной собственности на землю изображали своих оппонентов как наивных народников, пытающихся вызвать к жизни давно отмершие преимущества общинной собственности, в том числе и на недвижимость. Их оппоненты, в свою очередь, видели в своих противниках классических приверженцев «манчестерской школы», приносящих неимущее большинство населения в жертву некой либеральной догме успешного экономического развития. Эти несовместимые позиции все же порою сближались, ибо обе стороны равно охотно обращались к вопросу о том, как изменения в законах о собственности могут увеличить или ограничить влияние профессионалов на индивидуальное крестьянское хозяйство. Иначе говоря, эти дебаты уводили профессионалов от вопросов о власти как легитимного авторитета (authority) к прямому обсуждению проблемы власти-господства (power) [306] .

«Капитал есть власть», — заявил государственный гидротехник В.В. Дубасов, выдвинув этот тезис в качестве аргумента против залога недвижимости. Суть вопроса, по его мнению, состояла в том, кто владеет этим капиталом и с какой целью. Он писал, что слишком многие люди «боятся капитала потому, что смешивают понятия — капитал и капитализм», тогда как реальная проблема состоит в том, что «капитал это — сила, а капитализм — известное применение такой силы, имеющее эксплоататорский характер. Например: существующие формы свободного [негосударственного. — Я.К.] кредита есть капитализм, ибо капитал здесь является в роли паразита народного труда». Существующая огромная задолженность дворянства государству виделась Дубасову как явное предзнаменование того, что может вскоре случиться и с крестьянством. Он предупреждал: «Что если наше молодое, только что возникающее крестьянское частное землевладение впадет в такой же соблазн свободного кредита, как это случилось с крупным землевладением? А ведь это возможно, если в деле мелиоративного кредита мы пойдем избитой дорогой насаждения различных банков», если допустим станет свободный залог частной земельной собственности. Зато ссуды, получаемые от кооперативов при надзоре специалистов, гораздо лучше земельного залога помогут провести идеи и целевые установки профессиональных служащих в самую гущу трудового крестьянства. Подобная аргументация вовсе не являлась «социалистической»: по мнению Дубасова, народническую привязанность к общинным формам хозяйствования, а также «идею социалистических коопераций свободно можно сдать в архив предприятий с негодными средствами». На самом деле кооперативы — это способ отвести угрозу полного обнищания деревни и повторения неконтролируемых вспышек народного возмущения 1905–1907 гг.: «Думаю, что это не только не представляет опасности, а есть самое радикальное средство для отрезвления и успокоения народа; самый покойный человек, это человек сытый и занятый здоровой производительной работой». Кооперативный кредит, управляемый и обеспеченный государством посредством местных профессионалов, будет в состоянии «всецело овладеть вниманием и энергией народа и как бы застраховать от духа праздности, уныния и недовольства, создающих такую благодарную почву для всякого брожения» [307] .