Чтение онлайн

Подобный исход спора означал, что правительство усиленно вкладывало деньги в концепцию финансово-экономической организации, которая в самих своих основах осталась переформированной. То же самое можно сказать и о другой значительной кредитной операции с участием крестьян, а именно о продаже земли через Крестьянский банк. Реформаторы с 1906 г. утверждали, что количественный рост крестьянского землевладения — не выход из положения; корень проблемы состоял в том, смогут ли крестьяне владеть землей на правах частной собственности и рисковать ею в закладных операциях со всеми вытекающими отсюда социальными и политическими последствиями. Крестьянский банк за период 1906–1915 гг. осуществил продажу земли на общую сумму около 1 млрд, руб., но эта недвижимость не могла быть использована ни в каких иных кредитных операциях. Множество инструкций приводили к тому, что даже Крестьянскому банку было чрезвычайно затруднительно возвращать просроченные ссуды или конфисковывать заложенное имущество у должников. Случаи аукционных распродаж Крестьянским банком десятков тысяч крестьянских земельных участков за долги предавались широкой огласке; однако за ними как ни в чем не бывало следовали оповещения о том, что лишь несколько сотен распродаж было доведено до логического конца: во всех остальных случаях крестьянам и представителям администрации удавалось прибегнуть к различным патерналистским механизмам, позволявшим несостоятельному должнику удержать за собой землю [227] .

Что касается залога любых участков земли, находящихся в собственности крестьян, для получения ссуд на нужды мелиорации (что разрешалось Указом от 16 ноября 1906 г. и в законе, принятом III Думой в июле 1912 г.), то только правительство посредством Крестьянского банка могло практиковать подобные меры. Подобные операции с недвижимостью составляли до 4 % совокупной стоимости всех операций Крестьянского банка; ссуды, выданные под залог надельных земель, сами по себе составляли всего 1 % от всех ссуд, выданных с 1906 по 1915 г. (примерно 11 млн. руб.). Большинство из них досталось крестьянам-переселенцам, направлявшимся в Сибирь или Среднюю Азию, а не тем, что оставались в Европейской России [228] . Таким образом, как надельная земля, олицетворявшая собой самую суть проблемы, так и земля, приобретенная и находящаяся в личной собственности, оставались вне кредитной системы.

В целом созданная к 1914 г. кредитная система не была способна привести крестьян к кредитному рынку и связать их с более широкой (с точки зрения занятий или владения собственностью) категорией населения. Это была закрытая система, требовавшая специфических условий для своего развития, особых земель для залога и особых правил работы. Она имела мало общего с земельной реформой, задуманной в 1906 г., — поскольку изначально предполагала неотчуждаемость крестьянского имущества как отличительную черту принадлежности к сословию, — и таким образом являлась лишь новым изданием столь отличной от реформаторского замысла политики, сложившейся до 1906 г.

Для Столыпина и Кривошеина кооперативы, обновленное землепользование и землевладение, а также увеличение государственных расходов на эти цели складывались в своего рода прообраз интегрированной системы, которая должна была быть бессословной по своей природе. Но их оппоненты были готовы согласиться только на систему всесословную — то есть такую, где правовые различия были скорее основой, а не целью или предметом правительственной политики. В этом смысле понятие «мобилизации» обманчиво как характеристика атмосферы споров того времени вокруг аграрного вопроса, ибо мобилизация отнюдь не занимала умы многих представителей бюрократии и дворянской аристократии: они скорее стремились конкретизировать и систематизировать понятие обособленности, хотя бы и посредством новых кооперативных учреждений [229] . Реформа местного управления и самоуправления, тогда же предложенная Столыпиным, предполагала, что волостное земство будет основано не на сословности, а на принципе частной собственности. Но и она была провалена все теми же представителями бюрократии и аристократии, во множестве заседавшими в консультативных и совещательных учреждениях при правительстве. Как и в спорах о формах собственности и кооперативах, чиновники и дворяне-землевладельцы отклонили основную идею о том, что крестьяне могут справиться со своими местными делами самостоятельно и не зависеть от образованной и богатой элиты общества. Они продолжали утверждать, что дворянство не может отдать один из последних исторических символов своего престижа и власти — право управлять местными делами [230] . Ни дворяне-землевладельцы, ни правительство не могли прийти к согласию по данному вопросу или проявить политическую волю и расширить сферу полномочий местных органов управления настолько, чтобы привлечь к работе крестьян — будь то политически через реформированное земство или социально-экономически посредством кооперативов. Вместо этого крестьянство стремились реорганизовывать в обособленных общинных и кооперативных учреждениях, при постоянном надзоре со стороны специально учрежденных, недосягаемых и всезнающих властей.

На финальной стадии дискуссии о земской реформе в Государственном совете в 1914 г. ее противники настаивали, что мелкая земская единица вообще не нужна, потому что ее административные функции способны выполнять и кооперативы: они позволят государству и земствам «управлять» населением без сращивания с ним. Их оппоненты возражали, что не только дворянство и чиновничество, засевшее в столицах, губернских и уездных центрах, центральных и местных судах, может управлять крестьянами в кооперативах, но и агрономы, нанятые специально для этих целей. Представитель Петербургского земства А.Д. Зиновьев утверждал, что кооперативы и представители земского «третьего элемента» «могут быть опасны, но только там, где за полным отсутствием органов для удовлетворения насущных потребностей царствует хаос». Создание волостного земства «является только поставленною в очень скромные рамки попыткою упорядочить то, что жизнь сама вводит вопреки узко отжившим формам. Нельзя отрицать того, что… уже повсеместно народились кооперативные организации… Вот где третий элемент может в отдельных случаях стать темною силою, силою опасною…». В.И. Гурко, ранее бывший товарищем министра внутренних дел, предупредил, что «чужаки», которых так боятся земства, уже контролируют местную жизнь. Возникает естественный вопрос: кто же будет контролировать кооперативы? «Да именно посторонний третий элемент… А у кого, господа, дело в руках, у того и влияние… Заметьте, господа, крайние левые партии уже поднимают иной лозунг. Они открыто говорят, что в настоящую минуту роль земства окончена, они указывают на те самые кооперации [явившиеся на смену земствам. — Я.К.]» [231] .

Защищавшие эти положения были правы, утверждая, что профессиональный персонал на местах несет с собой подрывную политическую программу. Профессионалы громогласно заявляли, что их подготовка дает им компетентность, а их наниматели имеют только власть; при этом разночинное социальное происхождение предоставляет им некоторую социально-политическую легитимность, о которой другие появляющиеся в деревне не-крестьяне могут только мечтать. Но «демократизм» этих верительных грамот был несколько умерен утверждениями тех же профессионалов, что они руководствуются научными знаниями там, где крестьяне опираются лишь на опыт. Это была мощная смесь из легитимности, власти и чувства миссии, которая побуждала с новой силой заявлять свое право на крестьян, — или, говоря словами ведущего агронома-теоретика своего времени А.В. Чаянова, на «умы и души» «темной людской массы» [232] .

Разочарование, последовавшее за революцией 1905–1907 гг., вынудило новое поколение агрономов и экономистов отказаться от ряда слишком жестких антитез вроде свободы и угнетения, независимости и принуждения, демократии и диктатуры, правых и левых и обратиться наконец к достоверности и истинности «объективной науки» [233] . В этом их поддержали многие профессионалы-практики и общественные деятели — они дружно отреклись от сектантской кружковщины интеллигенции, усердно помогавшей вырваться на свободу неистовому крестьянскому бунту, которому, согласно распространенной в литературе телесной метафоре, не хватало «мозгов». Агрономы вскоре стали активно пользоваться другими бинарными оппозициями, основанными на представлениях о линейном времени, — например, такими, как отсталость и прогресс, тьма и свет, тело и разум, массы и интеллигенция, спонтанность и сознательность [234] . Профессионалы решительно помещали самих себя по одну сторону подобных оппозиций, а крестьян — по другую и считали аксиомой, что крестьяне — жертвы своего собственного невежества в не меньшей степени, чем гнета социально-экономической системы, — не способны членораздельно выразить свои интересы или сами совершенно неправильно их понимают. Из этого и исходила армия кооперативных деятелей, нагрянувшая в деревню после 1905 г. Оставаясь в границах образованного общества, они создали новый образ крестьянства и, вооружившись им, вступили в борьбу с дворянами-землевладельцами и чиновничеством за право говорить о «народе», выступать от имени «народа» и для «народа». Антитеза «государство и общество» не может удовлетворительно описать процесс подобного взаимодействия, и профессионалы редко помещали себя внутрь данного противопоставления. С другой стороны, вместо того, чтобы четко очертить профессиональную автономию, направленную против государства, агрономы последовательно и постоянно требовали, чтобы государство содержало их как представителей «народа» и выразителей его чаяний [235] . Их вызов был брошен не государству, а правящему режиму, социальной и политической системе, которая не признавала за ними в этом государстве место влиятельных, компетентных профессионалов. Важнейшим стал вопрос о том, кто будет определять положение и представлять остальному обществу те массы, которым не хватает «сознательности», которые не могут понять сами себя в более широком контексте исторического развития и совершенно не способны представить себя составной частью социума [236] .

В этой атмосфере всеобщих споров и взаимоисключающих предположений агрономы и кооператоры совместно выдвинули притязания на осуществление особого типа власти в деревне [237] . Как и самопровозглашенная «демократическая интеллигенция», они четко отделяли себя и от привилегированных сословий и от крестьян при помощи «демократических» (в современном понимании этого слова) признаков — причем определяющим было скорее недворянское социальное происхождение, чем те или иные политические убеждения или стремление отождествить себя с крестьянами. Движимые идеалами «науки» и «знания», они исключали как крестьян, так и привилегированные сословия из числа тех избранных, кто «понимает», кто может «видеть» и кто «знает». В отличие от своих начальников и нанимателей, агрономы понимали реформирование деревни как социальный, а не как узкотехнический или экономический процесс. Столыпин и сторонники земельной реформы утверждали, что частная собственность создаст систему и соответствующую среду для отбора индивидуумов определенного склада и позволит им принять активное участие в работе новой системы, но агрономы видели себя в качестве прямой профессиональной власти над «всей массой»; при этом частная собственность должна была быть либо отвергнута как мешающая их власти, либо истолкована так, чтобы усилить их влияние в деревне. Часть земского дворянства, которая не приняла программу Столыпина и его реформы, также говорила о «массе в целом». Но для них было достаточно того, чтобы «масса» оставалась отдельным сословием, со своей собственной культурой и законами, даже не помышляя о вторжении в «общество» образованной и привилегированной элиты. Агрономы, напротив, говорили о «массе в целом», которая должна твердо придерживаться тех принципов гражданственности и цивилизованности (хотя и не обязательно воплощать их в себе), какие исповедовали сами профессионалы-интеллектуалы [238] . В отличие от Столыпина и земского дворянства, агрономы обещали себе и всем остальным «вспахивать» прежде всего умы, а не землю; они готовились «реорганизовать» всех крестьян в новое сообщество деревни, жизнь которого будет определяться и направляться первыми и единственными гражданами сельской России — профессионалами.

Конечно, агрономы, экономисты и кооператоры были преданы делу распространения технологии, техники в деревне и вообще улучшения хозяйства и материального положения крестьянства. В этом их планы совпадали с деятельностью других вовлеченных в аграрную политику социальных групп населения, которые стремились достичь социальной стабильности посредством повышения производительности крестьянского хозяйствования и роста аграрного производства в целом [239] . Но большинство агрономов того периода называли свой подход к проблеме «общественной агрономией», подразумевая, что материальные изменения требуют от них прежде всего понимания и рационального изменения культуры самого общества, в недрах которого эти изменения происходят. Этот социальный подход был тем вкладом этого поколения агрономов в науку, который выдержал проверку временем. В современную аграрную экономическую теорию и социологию эти категории были перенесены посредством работ А.В. Чаянова [240] . Собственно, агрономия не была для общественных агрономов самоценным предметом изучения в качестве науки для науки. Основным для этих профессионалов был вопрос о том, как использовать знания и технические усовершенствования для преображения народа, который не в состоянии (как они были уверены) даже задуматься о собственной трансформации. По этим причинам нейтральная задача распространения технических усовершенствований превратилась в анализ и подробное комментирование состояния всего крестьянского общества и культуры; это, в свою очередь, породило новые концепции социального управления, а также новые характерные черты власти. Когда агрономы писали о «реорганизации крестьянского хозяйства», о составлении «организационного плана трудового хозяйства» или о воздействии на «мысли и душу отсталого крестьянина», они имели в виду следующее: кооперативы будут осуществлять реорганизацию обособленного крестьянского сословия под флагами «прогресса» и «науки», но управлять этим процессом должны исключительно профессиональные агрономы.

Действительно, именно в связке сословности и гражданственности мы можем начать рассматривать конфликты и противоречия в призвании профессионалов, которые возникли в период последнего кризиса Российской империи. Гражданственность была той динамической схемой действий, которая позволяла агрономам бросить вызов своим начальникам, монопольно завладевшим политической властью на местах и в правительстве, и показать, что знание и научное понимание русской деревни может успешно противостоять праву рождения и закоснелой традиции. Однако в их заявлениях была и определенная двусмысленность: можно ли было идею гражданственности внедрить в головы населения при отсутствии у крестьян «знаний» и «научного понимания», но при наличии укоренившегося мнения о материализованной, неизменной и чуть ли не сущностной «отсталости» крестьянства? Частичное объяснение данного противоречия лежит в правовом контексте сословности, который ограничивает возможности взаимодействия между юридически обособленными группами населения и особенно тщательно обособленными крестьянами [241] . Но воображение профессионалов не было ограничено сословиями и кастами: они были деятельными мыслителями и могли с успехом приспособить к своим нуждам то, что видели или хотели увидеть. Отсюда напрашивается закономерный вывод, что профессионалы закрепили идею кастовости в своем научном понимании крестьянства, найдя в сословности такие культурные и научные аспекты, которые были способны пережить любые институциональные изменения [242] . Гражданственность, которую якобы олицетворяли только сами агрономы, могла возникнуть скорее как новая форма обособленности, а не как динамичная основа для объединения; более того, она помогала создать представление о такой системе мер, которая будет использовать крестьян как объекты воздействия, а не как участников процесса собственной трансформации.

Этим объясняется особое значение еще одного устойчивого вклада, который внесла эта школа в изучение крестьянства, — концепции «крестьянства как специфической категории» общества и экономики, как особого слоя населения, невосприимчивого к «законам» и «рациональным» подходам, обычно применяемым к другим общественным категориям и группам. Такой исходный тезис вполне сочетался с традициями сословной системы. До 1905 г. среди образованных слоев русского общества был распространен категорический антикапитализм, однако отрицательное отношение к капитализму и сходным типам экономических систем со временем смягчилось, и в некоторых случаях он даже стал считаться приемлемым для развития городов и промышленности. Но тот же строй сразу же резко отвергался, как только он появлялся в деревне, в практике самих крестьян, поскольку они считались не готовыми нести обязательства и принимать на себя риски, свойственные этой социально-экономической системе [243] .