Чтение онлайн

И общественные агрономы, и землеустроители то и дело обращались к крестьянскому хозяйству каждый со своей стороны, но образ крестьянской «распыленности» был у них общим [279] , хотя каждая сторона предлагала свою стратегию по восстановлению исчезающих хозяйств. Одни упирали на ускоренное размежевание с упором на единоличников и на использование собственности в качестве нового скрепляющего все общество начала; другие же соглашались с процессом дезинтеграции, но вводили в него профессионала как цементирующий элемент новой кооперативной общности.

Удачным примером может послужить полемика Н.П. Макарова с государственным кредитным инспектором В.В. Краинским. В своей работе «Община и кооперация» (1906) Краинский призывал «народников» отказаться от образа исконно присущей крестьянам общинности, который «существует только в их воображении» и вместо этого начинать работать в кооперативах: «По-видимому, не столько законодательные акты, сколько фактическая борьба с общинным землепользованием с целью сепарации, округления крестьянских владений, может в настоящее время дать искомые результаты и создать тот социальный строй в крестьянской жизни, при котором могут возникать свободные [кооперативные. — Я. К.} ассоциации земледельцев». Ответ Макарова, последовавший в 1910 г., был достаточно сдержанным сравнительно с воинственными выпадами Краинского и содержал скорее критику целесообразности предложений оппонента, чем защиту достоинств общинной организации. Макаров утверждал, что община является устоявшейся реальностью для большинства крестьян России, хотя это и не значит, что они предпочитают именно такую организацию всем возможным вариантам; что агенты со стороны должны будут считаться с этим в своей работе на селе; и что так или иначе община находится в упадке и неминуемо дополняется, а то и вытесняется кооперативными формами. Несмотря на серьезные расхождения, оппоненты были согласны в оценке исходных условий: нынешняя организация хозяйства неадекватна требованиям современности, крестьянство нуждается в коренном реформировании, кооперативные формы организации имеют ряд преимуществ перед общинными [280] .

Агрономы чаще всего ссылались на профессиональную целесообразность как на главное условие принятия или непринятия крестьянской индивидуализации. Последняя отвергалась ими как плохой метод, но не ошибочный в принципе подход. Чаянов настаивал, что действительно осуществить перемены может «только человек, ведущий хозяйство», и неустанно критиковал государственных землеустроителей за то, что те не стеснялись брать на себя ответственность за полное изменение «основ крестьянского хозяйства». Но его возражения относились к принципиальной невыполнимости задачи, а не к нарушению крестьянской обособленности; ибо, если крестьянам суждено меняться, это будет происходить якобы исключительно благодаря «молекулярной работе» и «основным устоям», заново заложенным профессиональными агрономами. Следовательно, с точки зрения агрономов-теоретиков, индивидуализация скорее была «утопичной», нежели вызывающей возражения морального характера. Это нередко заставляло местных агрономов тратить время и силы на небольшое число хозяйств и просто игнорировать «массу» «инертных» крестьян, которые также нуждались в преобразованиях [281] . Московские участковые агрономы возражали, что индивидуализация вынуждает профессионалов работать с отдельными «Филатами», «Сидорами», «счастливыми Макарами» и несколькими «крезами» и не дает сосредоточиться на трансформации «всей массы» крестьянства [282] . С точки зрения издателей «Агрономического журнала», «общественной агрономии не дано сил и средств влиять на перераспределение типов хозяйств, она не располагает возможностью создавать новые условия развития их производительных сил, ее значение в культурном повышении их уровня, и поэтому все вносимые ею в обиход ценности могут оказаться и важным, и необходимым условием прогресса и могут остаться совершенно неиспользованными» [283] . Для большинства делегатов проходивших в 1910–1914 гг. съездов государственных специалистов — людей, специально нанятых правительством для осуществления земельной реформы, — индивидуализация являлась в принципе желательной, но неосуществимой и фактически невозможной в тех условиях, тогда как кооперативы, по их мнению, позволяли им довести реформы до самой толщи народных «масс», «независимо от форм собственности». Для некоторых авторов специализированных правительственных изданий индивидуализация носила даже разрушительный характер, так как подрывала доверие народа к профессионалам-практикам [284] . Даже на Юге России, где уже давно существовал большой процент внеобщинных крестьянских хозяйств, с которыми можно было работать, местные собрания агрономов регулярно отвергали резолюции, призывавшие к индивидуализации, заменяя их требованиями работать «с массой» в целом [285] .

Профессионалы протестовали против неприкрытого административного давления со стороны правительства и неправильного использования специально обученного персонала. Но вывод о том, что крестьяне и крестьянские учреждения непременно должны реформироваться, стал очевиден только после того, как правительство отступило от своих первоначальных замыслов в 1910–1911 гг. В 1913 г. Б. Давидович пояснял, что сейчас, когда правительство отказалось от «хуторомании», агрономы вольны прямо заявить, что община и сословные крестьянские учреждения разлагаются не в соответствии с указами и законами, а в результате экономических потребностей самого населения; что община часто была «искусственной» и «консервативной» (особенно после своего укрепления некоторыми «реакционными» представителями бюрократии в 1880—1890-х гг.), и это привязало крестьян к обременительным порядкам насильственного единодушия и согласия. Кроме того, она отсекала внешние влияния, тем самым обрекая потенциальные «культурные элементы» оставаться в темноте и невежестве. Разложение общины, утверждал другой агроном, было полезным явлением, позволяющим профессионалу занять освободившееся место на руинах развалившейся формы социальной организации и смело насаждать новые формы коллективизма. Отсюда и формулировка данной антиобщинной концепции, распространившаяся практически по всей кооперативной и агрономической литературе — например, у Николая Катаева: «Падение русской общины является как бы моментом, содействующим развитию кооперации… Таков этот верный, простой и надежный путь, конечно, более надежный, чем какие-либо упования на скоропалительное “землеустройство”» [286] .

Если формирование позиций относительно общины было осложнено конфронтацией агрономов с правительством, то враждебность сельскохозяйственных активистов к закрытым, исключительно сословным институтам и общинной администрации (миру) была явной и откровенной. Именно эти специалисты доказывали, что сословные учреждения, объединяя представителей различных профессий, заставляют всех подчиняться единодушию аморфного коллектива, не подпускающего к себе чужаков. М.З. Резников докладывал съезду представителей земств юга России, проходившему на Юге России в 1910 г.: «Обращение агронома к тысячеголовому “сходу” зачастую бывает впустую. “Сход”… представляющий собой собрание всей деревни, хозяйственной и бесхозяйственной, с бабами и детьми, сменяющийся постоянно в своем составе, не может воспринять того, что ему излагается, беседа или разрешение какого-либо вопроса невозможны и получается вместо лекции — зрелище». Работать с кооперативами, которые он сам учредил, совершенно «другое дело», и его усилия не пропадали даром. Московский участковый агроном оправдывал свою работу с кооперативами полным непризнанием общины: «Действовать через сельские общества не всегда возможно, так как сельское общество не является организацией, объединяющей лиц с одинаковыми хозяйственными интересами». Согласно воззрениям Маслова, учреждения, усиливавшие сословные перегородки, — например, сельские банки и Крестьянский поземельный банк, являлись архаическими пережитками сословной системы, которые должны быть заменены учреждениями для всех «трудящихся масс», а не только для представителей крестьянского сословия [287] .

Весьма сильной была и враждебность к сельским сословным банкам, воспринимаемым в качестве основного соперника всесословных кооперативов. Когда инспекторы Государственного банка (а многие из них были опытными агрономами и экономистами [288] ) встретились в 1911 г. на совместном совещании с земскими и государственными агрономами для планирования своей кооперативной работы, все присутствовавшие обвинили сельские сословные банки в развращающем воздействии на население и согласились с необходимостью ослабить опасное влияние этих учреждений. Земские агрономы на той же конференции потребовали предоставить им равные с инспекторами права в расследовании деятельности сословных банков, приводить в порядок их дела или закрывать их и заменять кооперативами. Инспектор, служивший в Тамбовской губернии, писал в 1910 г. в отчете по начальству, что агенты на местах предпочитают работать с кооперативами, поскольку инспекторы и агрономы имеют возможность вмешиваться в их дела и действовать «солидарно». Участники Съезда инспекторов 1907 г. утверждали, что сословные банки не способны «развиваться», поскольку работают с крестьянами в целом и не разрешают инспектору избавляться от «нежелательных элементов» (например, деревенских богатеев). Эти банки создали исключительно крестьянскую, спаянную внутренним единством общность, которая препятствует проникновению в деревню таких важных качественных признаков, как рациональность и эффективность [289] .

Кооперативы должны были строиться на руинах разлагавшегося крестьянского сословия, причем все оппоненты сошлись на том, что крестьяне — продукт своего сословия — не могут самостоятельно осознавать себя или управлять собой. Чуть ли не столь же важной составляющей крестьянской жизни, как «сельское хозяйство» и «экономика», стал и благожелательный надзор профессионалов. Даже само слово «кооператор» все реже стало обозначать крестьянина, члена кооператива; оно относилось скорее к опытным инструкторам, агрономам, инспекторам мелкого кредита и целой армии тех «независимых общественных деятелей», которая наводнила научные центры (Вольное экономическое общество, Петербургское отделение Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах и т. п.), училища и крупные агротехнические общества. Когда глава Государственного банка приветствовал участников Совещания агрономов и государственных инспекторов в 1911 г., он назвал это важное событие встречей двух новых «культурных сил» — земского агрономического персонала и кредитной кооперации; никого не смущало то, что рядовые члены кредитных кооперативов вообще не присутствовали в этом высоком собрании, поскольку сами инспекторы как раз и представляли кооперативы. В протоколах же Совещания крестьяне значились просто как «крестьяне», а также как «население», «члены» и «масса»; иными словами, использовались термины, которые помогали избегать приписывания крестьянам каких-либо личностных и индивидуальных черт [290] .

Агрономы-практики, вопреки опыту Западной Европы, старались активно использовать свою власть открывать и закрывать кооперативы, финансировать их и отзывать ссуды, удалять некоторых членов, назначать и увольнять членов правлений; по мнению кооперативных специалистов-теоретиков, это объяснялось только наличием «некоторых различий чисто общекультурного уровня немцев и нас». Россия, как выразился один из агрономов, это «не Дания и даже не Австро-Венгрия», где крестьяне сравнительно более «культурны». На Первом Всероссийском кооперативном съезде 1908 г. агрономы из Полтавы, Харькова, Саратова и Перми заявили, что без вмешательства некрестьян кооперативное движение не сможет ни появиться, ни выжить. По их словам, на плечах «интеллигенции» лежит вся работа: дела идут хорошо, пока «интеллигент» на месте, но стоит ему по той или иной причине удалиться — и кооперативные общества чахнут или прекращают работать до прибытия его преемника [291] . В.В. Хижняков, специалист по кооперативам Московского земства, отвергал даже робкие оговорки о возможности появления какой-либо «крестьянской самодеятельности»: «Кооперация у нас пока насаждается, а не вырастает сама путем самодеятельной инициативы населения. Вследствие некультурности населения и отсутствия у него необходимых навыков, наша кооперация еще нежный цветок, требующий приложения искусных рук и тщательного ухода за собой. Поэтому ее возникновение и успешное развитие стоит всецело в зависимости от наличия местных интеллигентных сил, увлеченных делом кооперации и способных ее взращивать и ею руководить» [292] . Конечно, одни крестьяне были более «развиты» и готовы к участию в кооперативах, чем другие, что и отметил Макаров в своей классической работе о сибирском кооперативном движении. Однако даже в Сибири, где крепостное право никогда не существовало и не имело возможности обезличивать крестьян, проявлялись некоторые «недочеты» кооперативного дела, требовавшие постоянного присутствия инспектора или интеллигента. В итоге кооперативы «опираются на русское крестьянство, которое, хотя бы и сибирское, еще так далеко от нужной для технического прогресса минимальной культурности» [293] .

Кооперативы были своего рода «рычагом», призванным перевернуть закрытую от всего мира деревню, «мостом» к другой культуре, — а заодно они существенно повышали значимость агрономов. А авторитетность была весьма важным качеством для чужака в недоверчивой крестьянской среде. Возьмем, к примеру, кризис доверия, который произошел, когда участковый агроном Фридолин занял свое первое служебное место в Петербургской губернии в 1904 г., решительно намереваясь разговаривать с крестьянами «как учитель». Во время чтения крестьянам лекции по ботанической классификации растений он не смог назвать овощи, которые они традиционно выращивали («огородники сразу поняли, с кем они имеют дело, и с усмешкой просили “больше не беспокоиться”»). Никакого урожая со своего образцового хозяйства он также собрать не смог («один из трагических эпизодов в первый год моей работы»). Когда Фридолин разъезжал по деревням с красочными плакатами, желая научить крестьян правильным методам помощи коровам при отеле, однажды ему сказали, что настоящая живая корова должна вот-вот отелиться в соседней хате; он пошел туда, надеясь, что корова отелится до его появления, и в конце концов вынужден был позвать ветеринара. «Все эти случаи весьма угнетающе действовали на мое душевное состояние… Идти учиться к передовым хозяевам, знавшим меня как “ученого” агронома, нельзя. Это при моей маловажности вовсе подорвало бы мой престиж у остального населения, среди которого я обязан был выступать как учитель». Именно учреждение государственных и земских пособий кооперативам помогло Фридолину восстановить самоуважение и позволило предложить крестьянам конкретную помощь — денежную и по улучшению условий сбыта их продукции. Согласно действующим предписаниям, он мог предложить крестьянам только пособие или ссуду от земской управы или губернского кредитного комитета, а на практике это сводилось лишь к возможности сформулировать письменную заявку тем языком, который был приемлем для данных учреждений. Агрономические журналы забили тревогу, когда опросы населения на местах вскрыли, что большинство крестьян не знают, кто такие агрономы и что они делают. Авторы предлагали решать эту проблему посредством «организации» большего числа кооперативов и таким образом «воздействовать» на большее число крестьян [294] .

Когда московских участковых агрономов спрашивали, почему они работают с кооперативами, те объясняли, что там их значимость легко переходит в «авторитетность». Один агроном добавил, что, как только затрагивается экономическая сторона жизни крестьянина, у него сразу появляется уважение и доверие к профессионалу. Открытие кооператива и снабжение его средствами из земского бюджета — это большой плюс для агронома в глазах населения, которое перестает видеть в нем чужака, действующего в интересах земства, и принимает его как «своего человека». Другие утверждали, что кооперативы — это мост между агрономом и населением. В представлении еще двух респондентов участок, обслуживаемый специалистом, был целым организмом, в котором он возглавлял кооперативы, выступающие как «нервный центр» агрономической работы [295] .

Один оратор заявил Съезду представителей земств Юга России, что кооперативы — это вообще не крестьянское дело, а «инструменты» в руках агрономов, а значит, требуется «переориентировать их цели» с мелких делишек добывания непосредственной прибыли (чего ждут от них безграмотные крестьяне) на осуществление программ, разработанных компетентным персоналом: «Для агронома не может быть кооперации. Она для него лишь средство достижения общественно-агрономических целей реорганизации хозяйства». Другой автор объяснял, что уверенность в своих силах — это двигатель сельскохозяйственной работы, подчиненный основным нуждам общественной агрономии. Чаянов также настаивал на том, что агроном должен полагаться на самодеятельность самого населения, но в «организованной форме», и осуждал автоматическое учреждение кооперативов без предварительного исследования местных нужд и условий. Однако он не утверждал, что крестьяне должны управлять кооперативами самостоятельно; напротив, Чаянов считал, что специалисты в любом случае обязаны принимать активное участие в работе кооператива на всех стадиях его развития. «Кооперативы представляют собой такие центры социальных связей, воздействуя на которые, мы воздействуем на очень широкие массы». Агрономы должны «группировать вокруг себя» и выращивать «все наиболее деятельные и сознательные слои деревни, укрепляя нашу пропаганду всем авторитетом кооперативной самодеятельности», и насаждать «самосознание» там, где его не существует [296] .