Чтение онлайн

Инспекторы призывали своих коллег разобраться с этим «внутренним врагом» [491] . Теоретик-экономист С.Н. Прокопович согласился с тем, что благосостояние, вероятно, будет определять природу кооперативов, но высказал предостережение, что российской статистике недостает изощренности и инструментария для отыскания окончательного ответа; при этом, однако, он подразумевал, что должные приемы и усовершенствованная техника будут в состоянии дать точную картину [492] .

Нашелся только один инспектор, который подчеркнул изначальную нереальность данной попытки: в принципе не может быть никакой модели социально-экономической стратификации внутри кооперативов, потому что приобретение собственности и определенного имущественного статуса наталкивается на серьезные юридические препятствия, оставляя крестьян без критерия для распределения и возвращения ссуд (кроме уже проверенных неформальных связей и правил, какие тому или иному инспектору захочется установить) [493] . По той же самой причине попытки историков установить модели социальной стратификации внутри кооперативов и связать их с масштабными «капиталистическими» процессами так и не помогли выявить механизмы, посредством которых можно было влиять на эту стратификацию; отсюда их утверждение (также игнорирующее противоречивую природу данных) о том, что процесс был «органическим» или определялся «капитализмом» как некой трансцендентной, неосязаемой силой [494] . «Капитализм» в подобных работах выступает как априорное объяснение любой дифференциации, а дифференциация становится эмпирическим доказательством присутствия «капитализма».

Только для маслосыродельных артелей статистики действительно смогли выявить последовательную экономическую модель: действительно, чем больше коров находилось во владении крестьянского хозяйства, тем выше была вероятность его участия в молочной торговле. Ссылаясь на подобные результаты, кооперативные деятели все больше жаловались на несправедливость механизмов отбора членов и распределения ссудных капиталов и предупреждали, что богатые манипулируют кооперативными учреждениями в своих собственных целях. Один инспектор подчеркивал, что в маслодельных артелях уже существовала «тенденция… собирать вокруг себя более зажиточные, обеспеченные слои деревни», в то время как «имеются все основания утверждать, что бескоровные остаются вне артели». Ни один из этих авторов, кажется, не задумывался над последствиями включения крестьян, не имеющих коров, в маслодельные кооперативы [495] .

Пока наблюдатели предупреждали о негативных последствиях концентрации власти в руках некоторых «элементов» деревни, кредитные кооперативы фатально ослаблялись именно отсутствием у них какой бы то ни было формализованной и эффективной принудительной власти, что вело к высокой доле банкротств. Государственный банк между 1905 и 1914 гг. оценивал этот показатель на уровне не выше 4 % от всех выданных ссуд, но фактически правления редко регистрировали невозвращение ссуды как банкротство. Это было не в их интересах, потому что члены правления зависели от членов кооператива при переизбрании; на общие же собрания нельзя было положиться вследствие их неконструктивности, особенно если некоторые из банкротов были односельчанами большинства членов [496] . Вместо этого обычной практикой стало перенесение долга в следующий отчетный период в виде «переписки»: когда наступало время погашения первой ссуды, правление кооператива выпускало квитанции на получение новых ссуд, даже если по первой не начали поступать погасительные платежи. В некоторых случаях это был формальный пересчет, но в большинстве случаев операция производилась неофициально и незаконно, поскольку в бухгалтерских книгах значилось, что каждый заемщик возвратил старую ссуду в срок и получил новую в том же размере, тогда как фактически никакого обращения денег не было. Инспекторы Государственного банка на местах оценили показатель «переписок» как 70–80 % от суммы всех ссуд на 1914 г. и неофициально назвали это «долгосрочным кредитом». Местные агенты зафиксировали случаи, когда кооператив существовал только для распределения первой ссуды от Госбанка; после этого единственной деятельностью, указывавшей на существование кооператива, было ежегодное собрание, во время которого правление переоформляло приходно-расходные книги, приглашало заемщиков расписаться в них и выпускало новые ссудные квитанции [497] . А когда правления в самом деле пытались возвращать просроченные ссуды, их возможности были сильно ограничены: зачитывание вслух имен должников на общем собрании, наложение штрафов (которые не могли быть собраны), угроза отказать в будущих ссудах или исключить членов (что редко исполнялось). Прокопович подытоживал, что наказание просто никогда не применялось — а без этого любой контроль терял смысл [498] .

Самой интересной особенностью этих методов уклонения от выплат было то, что и кооператоры и чиновники прекрасно о них знали, но противодействовали им очень слабо, ибо едва ли хотя бы кто-то из них в действительности полагал, что крестьян можно считать полностью финансово ответственными. Случаев, когда невозвращение ссуд прощалось ввиду крестьянской нищеты и невежества [499] , было множество. П.И. Лященко, выступавший в печати как специалист при Министерстве финансов, призывал к бдительности и указывал на необходимость разубедить крестьян в том, что ссуда — это пособие, которое никому возвращать не нужно. Но так как крестьяне были «вообще бедны» и «простодушны», он рекомендовал, чтобы местные агенты требовали выплат хотя бы раз в год в виде напоминания об их финансовой ответственности [500] .

Гораздо чаще во время дискуссий о «кредитной дисциплине» кооператоров инспекторы апеллировали к образу кулака и ростовщика как символу беспомощности крестьянина. Один из инспекторов утверждал: «Практика доказала, что требование уплаты ссуды полностью не достигает никакой цели, не улучшает положения должника, а запутывает его. По требованию товарищества должник полностью уплачивает ссуду, а через неделю-две снова занимает… Занимает уже не для улучшения хозяйства, а для того, чтобы расплатиться с “приятелем”, который снабдил его деньгами для уплаты товариществу первой ссуды. И конечно этот заем не обошелся ему даром» [501] .

По тем же самым причинам инспекторы не одобряли и даже запрещали пользоваться поручительством, при котором другого члена кооператива или односельчанина просили гарантировать возвращение ссуды, хотя закон разрешал это. С одной стороны, заявлял агроном, служивший в Киевской губернии, это означало, что учреждения погрязнут в «некультурных обычаях» деревни: заемщики не могли обойтись без «особого сельского этикета», то есть выставления могарыча богатому соседу, обильных возлияний и подробного изложения вопроса за этим занятием. С другой стороны, это поощряло ростовщичество: «Есть еще один род поручителей — сельских кулаков. Эти последние не продают своих услуг за могарычи, а всегда входят с просителями в деловые сделки, как например получают в арендное пользование часть поля заемщика или обязывают его работать на себя… Бывает, что поручители и просто требуют платы за свой “труд”» [502] . Кооперативные деятели предупреждали, что даже относительно щадящий механизм — отказ в дополнительных кредитах, пока первая ссуда не будет погашена, — отправит заемщика прямо в объятия кулака. Многие авторы утверждали: для того чтобы получить вторую ссуду, заемщики вынуждены вновь обращаться к практике «показа денег»; они брали отдельную ссуду у богатого соседа, «показывали деньги» правлению и получали большую по размеру ссуду, часть которой отдавали соседу в виде возврата долга [503] .

В условиях страха перед эксплуатацией и сомнений относительно способности крестьян быть ответственными переписки долгов стали наилучшим решением. Инспектор по Вятской губернии призывал своих коллег воспринимать нарушения закона как «явление закономерное», как отражение бедности и беспомощности, охвативших большую часть русской деревни. Инспектор, обслуживающий Архангельскую губернию, был озабочен лишь тем, что незаконность такой практики могла быть слишком очевидной. Обнаружив, что одно кооперативное правление, не таясь, осуществляло переписки долгов по ссудам, он посоветовал председателю удлинить временной интервал между выдачами ссуд одному и тому же члену так, чтобы операция не выглядела «перепиской» [504] . Нередко инспекторы предоставляли ссуды для промежуточных операций, чтобы покрыть просроченные ссуды Госбанку; это означало, что Банк сам возвращал себе ранее выданные ссуды [505] . И даже Центральный комитет по мелкому кредиту в Петербурге признал, что не возбуждает исков даже по самым серьезным случаям невыплаты, которые попадали в поле его зрения [506] .

Все сомневались, что крестьян в принципе можно сделать ответственными, и поэтому удаляли из кооперативной практики механизмы, которые могли бы усилить ответственность, — тогда кооперативные активисты могли считать членов товариществ ответственными за собственную безответственность. Один инспектор сделал выговор правлению за беспорядочное распределение ссуд, чем и объяснялось большое количество невыплат; потом он же сделал выговор другому правлению за то, что «ссуды выдаются исключительно в соответствии с материальным положением заемщика». Один из инспекторов признавал, что такая альтернатива критерию богатства, как характеристики «трудовой» и «производительный», слишком расплывчата, чтобы члены взяли ее в толк; суть урока, по его мнению, была не в условных критериях, а в опасности того, что рядовым крестьянам разрешат управлять кооперативами [507] .

Еще более показательным является опыт тех немногих должностных лиц и инспекторов, которые пробовали укрепить строгую дисциплину в кредитных отношениях. Непреодолимыми препятствиями на их пути стали крестьянские ожидания и перевес противоположного мнения в среде коллег. Когда инспектор из Самарской губернии А.К. Петропавлов нашел, что члены одного из товариществ не имеют никакой возможности заплатить долг Государственному банку, да еще и требуют вторую ссуду, чтобы перераспределить деньги заново, он заявил, что отказывает им в дальнейших ссудах в качестве урока на будущее. Разговаривая затем с крестьянами, он понял, что его и их воззрения на дело в корне различны, поскольку крестьяне давно уразумели, что они не будут считаться ответственными заемщиками. Разрешив однажды переписки на немалые суммы — практику, которая в любом другом контексте носила бы «преступный характер», — уже было чрезвычайно трудно требовать выплат долгов в срок [508] . «Происходил обычно… обмен мнений, который я бы назвал разговором двух незнакомцев. С одной стороны [крестьянами. — Я.К.], выражалась надежда, иногда просьбы и мольбы о помощи… с указанием нравственного обязательства, если не юридического, в дальнейшей поддержке, которую должен оказать Банк, после того как допустил товарищество к открытию и оказал первую помощь; с другой стороны [инспекторов. — Я.К.], выражались не менее горячие упреки в отсутствии самодеятельности, в нежелании и даже неспособности понять настоящие цели кооперативного учреждения и стать на ту точку зрения, которой держится Государственный банк» [509] .

Один бдительный инспектор из Екатеринославской губернии действительно аннулировал ссуду, но тут же обнаружил, что губернское земство выделило новые суммы, чтобы покрыть крестьянские долги; это означало, что земство заплатило Государственному банку за крестьян. Когда инспектор вступил в полемику с представителями земских касс, они сказали ему, что лишить крестьян кредита будет «вредно» [510] . Что касается тех сумм, которые земства предоставляли кооперативам, то земские собрания и их агенты вообще не обнаруживали склонности возвращать их. На Съезде деятелей по мелкому кредиту, проходившем в 1912 г., представитель Государственного банка И.В. Девеки резко критиковал земства за препо-дание крестьянам неправильных уроков. «[Земские. — Я.К.] кассы не приучили население к правильному пониманию их задач — они развивают только “переписку”; если в настоящее время касса приучает население к переписке обязательств, то это в будущем времени ляжет тяжелым бременем и на кассу и на население». В хоре протестов, последовавших в ответ на замечания Девеки, ни один из ораторов не отрицал, что переписки были повсеместны, а земства сквозь пальцы смотрели на невыплаты. Вместо этого делегаты от земств защищали кассы как учреждения, которые предоставляют деньги бедным крестьянам, и польза от этого вполне оправдывает их существование. Один оратор заметил, что быть чрезмерно строгим при взыскании долгов — недостойно, и счел оскорбительной ремарку о том, что кассы хорошо бы преобразовать в тип «ссудной лавочки» со всеми присущими ей чертами мелочности и ростовщичества [511] .