Чтение онлайн

В такой атмосфере навешивания ярлыков и взаимных обвинений нередко возникали ссоры между различными группами сельских жителей, которые соперничали между собой, стремясь контролировать новый кредитный кооператив и его ссудный капитал; при этом каждая сторона называла другую «кулаками» и «подкулачниками», торговцами или «богатеями». Ситуация в новых учреждениях некоторых регионов столь накалялась, что Управление по делам мелкого кредита разрешало членам кооперативных правлений носить при себе револьверы для необходимой самозащиты [422] . Также можно привести случай одной сибирской маслодельной артели, представленный в свое время как один из наиболее ярких эпизодов освобождения «производителей» от «эксплуататоров». Иногда несколько крестьян, имевших большие излишки молока, выделяли из общины принадлежавшее ей предприятие и объявляли это кооперативом, после чего начинали взыскивать плату со своих односельчан, желающих присоединиться. В то время как наблюдатели сообщали, что «молочные бунты» рубежа веков были направлены против частных предпринимателей, в этих отчетах лишь в виде подстрочных ссылок на крестьянскую несознательность отразились те случаи, когда сельские жители поднимались против групп своих же односельчан, учредивших кооперативы, но не пустивших в него часть жителей деревни. Так произошло и в этом случае: поскольку выгон остался в общинном владении, односельчане принудили основателей артели открыть учреждение для всей деревни и фактически восстановить общинное предприятие [423] .

Иногда инспекторы сознательно позволяли втянуть себя в противоборство деревенских группировок. Во Владимирской губернии инспектор столкнулся с деревней, разделившейся на «партию» сельского старосты и «партию» его противников, и убедил последнюю подать прошение о создании кооператива. Заявление от старосты было получено раньше, но инспектор отклонил его, а потом снова появился в деревне, чтобы убедить остальных крестьян присоединиться к будущим кооператорам. Прямое обещание предоставления крупных ссуд привело к тому, что большинство жителей деревни оставило старосту и присоединилось к «партии» инспектора [424] . Когда инспектор из Вологды прибыл в старообрядческую деревню, он посоветовался с местным православным священником. Неудивительно, что тот поведал ему, будто раскольники «невежественны» и «недоверчиво относятся ко всякому нововведению». На этом основании агент рекомендовал отказать местным крестьянам в устройстве кооператива [425] . Вятский инспектор, наоборот, посчитал местного священника сельским жителем и своим конкурентом: священник заполнил форму заявления, но ему было отказано из опасений, что тот воспользуется кооперативом, чтобы господствовать над несознательными крестьянами. Инспектор, служивший в Пензенской губернии, вообще аттестовал священника как имеющего «развращающее влияние» на крестьян, так как тот стремился подчинить кооператив собственным интересам, брал взятки самогоном, позволял себе «могарычи и другие безобразия» [426] .

Политический аспект этого взаимодействия становится яснее, если принять во внимание, что старосты и писари уже давно вошли в ряды «влиятельных людей». Инспектор Ф.М. Стоянов, состоявший при Архангельском отделении Государственного банка, объяснял, что кулак, торговец и сельские власти представляют и защищают общинное сознание, которое противостоит власти профессионала. Когда он путешествовал по губернии, знакомя крестьян с кооперативным движением, то сознательно избегал сельских сходов в их классическом виде, находившихся под властью сельских старост и их покровителей «кулаков»; вместо этого он старался собирать отдельные группы «бедных» крестьян каждой деревни и заполнял вместе с ними форму заявления. Невозможность убедить этих бедняков неизменно объяснялась их невежеством и вмешательством «угнетателей», которые активно отговаривали односельчан после отъезда инспектора; хорошо зная психологию темной деревенской массы, «влиятельные люди» без особого труда добивались своего и убеждали крестьян не слушать объяснения инспектора о преимуществах кредитных учреждений. Пензенский инспектор писал о темных личностях, толпящихся в соседних комнатах, выкрикивающих оскорбительные выражения в адрес инспектора и нашептывающих советы запуганным крестьянам. Он вопрошал: почему же еще крестьяне могут отказываться воспользоваться очевидными выгодами кооперативов, если не из-за собственной внушаемости и присутствия нежелательных влияний [427] ?

Эти персонифицированные влияния могли «заразить» кооператив одним своим присутствием. Стараясь объяснить плачевное финансовое состояние одного товарищества, инспектор доказывал: «По моему мнению, развитию товарищества мешает то обстоятельство, что правление товарищества помещено в волостном правлении. Этим же можно объяснить и слабое развитие вкладной операции». Губернский кредитный комитет счел это достаточным основанием для раздельного размещения волостного и кооперативного правлений [428] . Другие писали, что источником коррупции было присутствие писарей среди членов тех же правлений [429] . Когда молочные артели оказывались столь же не застрахованы от низкокачественного производства и хищений, что и частные предприятия, профессионалы объясняли это пагубным влиянием «капиталистических» привычек, принесенных бывшими рабочими частных предприятий; в Сибири инструкторы таких рабочих даже выгоняли из артелей [430] . Если выяснялось, что обращение членов кооперативов с наемными рабочими было безобразным — скорее всего, даже хуже, чем на частных предприятиях, — то агенты также списывали это на счет уязвимости крестьян для «капиталистического» влияния. Члены артелей, со своей стороны, оправдывали плохое обращение с наемной рабочей силой тем, что эти рабочие являются носителями «капиталистических» традиций, а потому и не заслуживают лучшего, а кооператоры, которые их наняли, слишком бедны, чтобы платить им больше [431] .

Экономическая и административная верхушка деревни была делегитимизирована потому, что паразитировала на крестьянской беспомощности; но в этом смысле использование указанных стереотипов делегитимизировало и «трудовое крестьянство». Отсюда проистекают на первый взгляд противоречивые, но на самом деле вполне последовательные рекомендации пермского инспектора: отклонив ряд заявлений из-за недостатка «грамотных» и «культурных» крестьян, другим он отказывал потому, что учредители были слишком грамотны и могли легко воспользоваться безграмотностью и некультурностью большинства [432] . В конце концов (как объяснял коллега данного инспектора), это «люди темные в смысле интеллектуального развития, привыкшие полагаться на авторитетных в их делах лиц, вроде волостного писаря» [433] . То, что «крестьянские производители», которых защищали специалисты, не понимали смысла новых категорий, огорчало, но не было трудной проблемой. Один из кооперативных активистов Вологодской губернии задавался вопросом, почему члены артелей позволяют лавочникам и купцам состоять в той же артели, мирясь с их господством и эксплуатацией? Ответ виделся ему в «крестьянской темноте» и «некультурности», которые не позволяли распознать врагов [434] . Инспектор Зубов спрашивал у собрания своих коллег, почему крестьяне не расправятся с ростовщиком, и предполагал, что это происходит вследствие все той же крестьянской доверчивости и слабости, которые постоянно заставляют инспектора вступать в борьбу на стороне крестьян [435] .

Наличие местных представителей элиты (например, торговцев и представителей деревенской администрации) было не самой распространенной причиной отклонения ходатайств и подачи отрицательных отчетов; гораздо чаще использовались ссылки на «невежество» и «отсталость» или на то, что заявители были «исключительно крестьяне», недоступные внешнему надзору. Воистину слова «крестьянин» и «отсталый» стали синонимами в некоторых из этих отчетов. Заявки на открытие кооператива, основанного одними крестьянами, отклонялись, потому что «крестьяне по их природе» не способны справиться с таким трудным делом. Один инспектор, посланный на осмотр кооператива в Пензе, просто счел, что правление, состоящее из одних крестьян, из-за безграмотности своих членов «существенной пользы» принести не может. Отмечая высокий уровень банкротств рядовых членов, он заключал, что за отсутствием интеллектуальных сил в состав совета вошли местные крестьяне, которые благодаря своей безграмотности и неразвитости совершенно не руководствуются уставом. «Темнота и безграмотность» — вот короткое, но многозначительное заключение архангельского инспектора, который отклонил целый ряд заявлений, иногда добавляя, что новое учреждение ничего не выиграет даже от присутствия интеллигента [436] . Его вологодский коллега просто отметил, что учредители кооператива «исключительно крестьяне», а в другом случае пояснил свой довод: «идейных, интеллигентных лиц в списке учредителей нет». Инспектор, служивший на Кубани, подчеркивал полное отсутствие интеллигентных сил и нехватку людей, достаточно развитых хотя бы по крестьянским меркам, чтобы управлять кредитными кооперативами. Инспектор из Екатеринославской губернии все-таки отыскал культурного крестьянина, но это была настоящая диковина: «Это редкий пример рядового крестьянина, любящего свое товарищество и посвятившего себя на служение ему». Такое заключение основывалось на том, что этот поселянин начинал видеть проблему глазами инспектора, оправдывал его надежды, «учение открывало ему глаза на истинную цель кредитного товарищества» [437] .

Возможно, действительно имело смысл настаивать на том, чтобы члены кооператива были в состоянии вести бухгалтерские книги для сложных финансовых операций; но сама неспособность вести бухгалтерию помещалась в более широкий контекст — «низкую культуру населения» и его «отсталость» [438] . Под этим понималось (наряду с неспособностью писать, читать, подписывать свое имя и полностью понимать канцелярский стиль кооперативного устава) любое действие или социальное поведение крестьян, которое казалось неприемлемым профессионалу. Заметив, что ходатаи в одной деревне подписали прошение, не понимая его смысла — что само по себе было справедливым нареканием, — инспектор утверждал: «Это обстоятельство, мне кажется, ясно говорит о том, насколько легкомысленно относятся учредители к такому серьезному делу и как велика их темнота» [439] . После неурожая в Пензенской губернии местный инспектор был завален заявлениями об учреждении новых товариществ, однако для его отчетов типично следующее заявление: «Крестьяне села Щепотьева… настолько темны, невежественны и малограмотны (и интеллигентных руководителей среди них к сожалению не имеется), что по их личному признанию, им товарищество нужно только сейчас, в тяжелую годину неурожая». Инспектор собрал членов кооператива, указал им на их «неграмотность» и «неопытность» и пообещал закрыть товарищество, если они не возьмут на работу «интеллигента» для ведения бухгалтерии [440] . Несдержанность также была признаком невежества. Так, однажды другой пензенский инспектор прибыл в деревню во время собрания схода. Несмотря на его прежние проповеди о «некультурности» пьянства, «члены нашли для себя более удобным не стесняться в проявлении своих наклонностей, выразившихся в чрезмерном употреблении спиртных напитков, и в товариществе началась необузданная вакханалия». Отчаявшись найти хотя бы одного трезвого члена кооперативного правления и убедившись в невозможности ничего втолковать даже трезвым кооператорам-крестьянам, инспектор распустил правление и назначил новые выборы с кандидатами по собственному усмотрению [441] .

Географическая изоляция от городов и их культурного влияния была не менее гибельна для кооперативного движения не менее «некультурности». Ссылки на «глухие места» предполагали неспособность их жителей узнать что-то новое и вкусить от культуры, приносимой профессионалами. Инструкторы маслодельных артелей в Вологодской губернии были уверены в том, что восточные уезды губернии лишены маслодельных и кредитных кооперативов единственно по причине своей оторванности от таких центров «цивилизации», как губернский центр и губернский кредитный комитет. Как пояснял местный инспектор, болота отделяют эти деревни от «культурных центров» так, что они «занимают обособленное положение… Население этого уголка заметно выделяется малокультурностью и косностью. Все начинания общественноэкономического характера оканчивались неудачно». Конечно, и там были грамотные и «энергичные крестьяне», но они обязательно воспользовались бы новой ситуацией для обмана своих односельчан и подчинения их своим интересам [442] .

Результатом таких взаимоотношений стала культурная делегитимизация сельского населения в глазах специалистов, так что любой крестьянский отклик мог быть сочтен отражением отсталости. Жители одного из сел Костромской губернии узнали, что земский агроном получал по 100 руб. за каждый основанный им кооператив; члены товарищества заключили, что теперь наконец ясно, почему агроном казался таким увлеченным своей работой, и стали относиться к нему с большим пониманием, но меньшим уважением; говоря: «За 100 рублей… агроном на все пойдет — и лавку устроит и кредитное товарищество заведет. Сто рублей не шутка». Такая реакция свидетельствовала о том, что крестьяне плохо понимают цели учреждений, но это не побуждало кооператоров-теоретиков усомниться в собственном подходе [443] . Сибирские крестьяне, встречая инструкторов, нередко сразу начинали «расспрашивать не только подробно, но подчас обидно-подозрительно о средствах… об условиях выдачи ссуд, об ответственности в уплате, о технике и экономике маслоделия… Мужик не может себе представить, что есть на свете люди, которые могут работать, не требуя платы» [444] .

Два инструктора, служившие в Вологодской губернии, писали, что невежественные крестьяне и их «враги» находятся на одном и том же культурном уровне — и тем и другим не хватает общественной сознательности. Когда закупочные цены были выше в частной лавке, члены кооператива спешили продать свою продукцию торговцу, а не своему собственному товариществу; а «надо знать, что торговец этот умышленно повысил цены с целью разорения артельной лавки, и вот сами же артельщики помогают ему в этом благом деле». И далее: «Масса артельщиков все еще плохо различает, где кончаются узкие частные интересы отдельных членов и где начинаются солидарные интересы организации… Пока эта социальнопедагогическая задача не займет видного места в деятельности артели, до тех пор члены артелей будут идти кто в лес, кто по дрова и при первой тревоге каждый будет спасать себя и свое, бросив общее на произвол судьбы» [445] .

Публицисты добавляли к этому, что вмешательство профессионалов еще долго будет жизненно необходимым. При столь глубокой, закоснелой и всепроникающей отсталости, которая сделала крестьян уязвимыми для вторжения в их жизнь «влиятельных людей», в условиях их неспособности понять собственные интересы, практически ничего не оставалось, как усиливать власть профессионала. Опрос местных собраний кооператоров на тему о причинах многочисленных «отклонений» в кооперативном строительстве лишь отсылал к «общим культурным условиям русской жизни», «низкой культуре и несознательности населения» и указывал на «изоляцию» крестьян в их закрытом сословии и деревнях. Никакое специальное мероприятие не могло компенсировать эти изъяны, так что единственный вывод из этих ответов состоял в том, чтобы облегчить интеллигенции доступ в деревню [446] . Один инспектор, сделав краткий обзор таких некультурных привычек, риторически вопрошал: почему крестьяне не воспринимают то, что им говорят? «Ответ на этот вопрос находят обычно в малограмотности, некультурности, косности, темноте массы населения. Что и говорить, эта темнота, некультурность и проч. — неоспоримые факты», требующие более настойчивого вмешательства [447] . Констатируя «темные стороны нашего сотрудничества» — пьянство, фискальную безответственность, коррупцию и засилье богачей в кооперативных учреждениях, — статистик В. Краснов предполагал, что только активное вмешательство интеллигенции может изменить ситуацию к лучшему [448] .