Чтение онлайн

Но артели, вытеснившие частные предприятия, не восстановили общинного производства, а агенты сознательно избегали общинных институтов при созыве собраний будущих членов кооператива. В некоторых случаях артели даже вытесняли сначала общинные, а не частные предприятия [406] . Макаров не упустил случая пофилософствовать по поводу развала общинного образа жизни, но ничуть не сожалел об этом: открытие рынку ранее закрытых деревень и разрушение ручной экономики новыми технологиями — это изменения, которые так или иначе должны произойти, а при помощи кооперации они совершатся более рационально, организованно и постепенно [407] .

Многочисленные писания о «консолидации производителей», перечисление побед кооперативного движения над «неразумностью», «эксплуатацией» и принципом сословности вызывали гораздо больше сомнений, чем казалось на первый взгляд. Ведь многие авторы за описанием помощи, предоставляемой «крестьянам» и «поселянам», упускали тот факт, что объектом новой политики были те же люди, так что появление кооперативов означало исключение некоторых групп в деревне из процесса реорганизации «трудового» крестьянства (как профессиональной категории) и отторжение отдельных сельских жителей от новой кооперативной общности. Часть крестьян издавна занималась торговлей и ростовщичеством, но применение к ним новых социально-экономических категорий с новыми смысловыми значениями и новых законов гарантированно превращало торгующего крестьянина в «торговца» и оставляло его за бортом новых сельских учреждений. Определение «кулак» было скорее оскорбительной кличкой, чем исчислимой категорией; ею охотно пользовались как крестьяне, так и не-крестьяне. Это прозвище легко можно было применить не только к ростовщику, лавочнику или просто зажиточному поселянину, но также и к любому лицу в деревне, которое подвергалось культурной делегитимизации как «сильное» и «влиятельное» [408] . В итоге попытка действовать в обход сословных институтов и деревенских властей могла порою вести к прямому столкновению с местным сообществом и его выборными властями. Внедрение в деревенскую жизнь новых понятий и категорий в новом институционном контексте провоцировало столкновения по поводу представительства на местном уровне, тем более что осмысление этих категорий могло быть произвольным и сопровождалось появлением в конкретном селе кооператива, инспектора и немалых денежных сумм.

Итак, кооперативы помогали «крестьянству». Но при этом вопрос о том, что значит быть крестьянином, вставал с учреждением кооператива в любом селе, и его жители вместе с профессионалами вовлекались в сложный поиск ответа на него. Распределение властных полномочий в этом взаимодействии было далеко не равным. Инспекторы в качестве представителей государственной власти нередко прибегали к административному принуждению, включая закрытие того или иного учреждения, удаление всех или некоторых членов правления, а то и конкретных членов кооператива; такой административный ресурс использовался как само собой разумеющееся, естественное право. Крайним средством, которым могли воспользоваться инспекторы, был вызов полиции, что они регулярно и делали. Кроме того, в любом случае у инспектора под рукой всегда была ссуда размером от 1500 до 2000 руб., и именно он практически единолично решал — дать ее кооперативу, придержать или вообще отменить. Это предоставляло местному агенту право навешивать ярлыки, а крестьян вынуждало заботиться о том, какого именно ярлыка они удостоятся. А поскольку термины «крестьянин», «батрак», «кулак», «торговец», «богатый» и «бедный» были хорошо известны в русской деревне, у самих селян теперь появились достаточные основания для того, чтобы использовать предложенные профессионалом особые значения этих терминов с выгодой для себя и активно пользоваться ими в его присутствии. В конце концов, именно присутствие специалистов позволило зафиксировать сам процесс этого взаимодействия.

Категории и термины начинали работать, когда группа селян обращалась за уставом и ссудой для нового кредитного кооператива, а также когда уже существовавший кооператив обращался за новыми ссудами или во время проверок кооперативных учреждений. В таких случаях инспектор по мелкому кредиту при местном отделении Государственного банка отправлялся выяснять обстоятельства дела на месте, и его отчет рассматривался Губернским комитетом по мелкому кредиту, состоявшим из представителей земств и местных отделений государственных учреждений [409] . Обычно инспекторы неформально согласовывали действия с местным государственным и земским агрономическим персоналом и координировали свою работу с кооперативами посредством экономических и сельскохозяйственных совещаний на уездном и губернском уровнях [410] . Полномочия агронома не были обозначены столь же четко, как инспекторские, но как агенты учреждения-кредитора (министерства или земства) на местах они имели право присутствовать и вмешиваться в работу собраний членов кооператива [411] .

Большая часть сохранившихся отчетов [412] представляет собой заполненные инспекторами бланки, в которых уже заранее содержались категории для классификации масс населения, с которыми инспекторы имели дело. Предполагалось, что категоризация должна помочь им разделить население по следующим параметрам: сословная принадлежность заявителей, род их занятий, владение землей и домашним скотом, наличие доходов и источников дохода и грамотность. Сами по себе эти данные не определяли решения, принимаемого инспектором, поскольку закон и инструкции требовали только того, чтобы хозяйства были «производительными» и «трудовыми». На практике же можно было по-разному истолковывать одну и ту же информацию и выводить из нее противоположные рекомендации. Некоторые инспекторы использовали для определения того, были ли кандидаты в члены кооператива «производительными», оценку недвижимости: безземельность они понимали так, что некоторые члены получали доход со стороны и таким образом являлись торговцами или ростовщиками. Для других безземельность крестьян означала, что будущие члены кооператива слишком бедны для производительного труда и растратят ссуды впустую. Для третьих она предполагала бедность и, таким образом, служила основанием для открытия кооператива (так как кооперативы, с их точки зрения, были предназначены именно для того, чтобы помочь «экономически слабейшему элементу»), в то время как слишком большое количество земли было признаком богатства и могло стать причиной отклонения ходатайства об учреждении товарищества. Грамотность также использовалась непоследовательно: низкий уровень грамотности мог означать, что «темные» крестьяне нуждаются в кооперативах для организации самопомощи; что они слишком невежественны, чтобы доверить им работу в кооперативе; или что они сразу подпадут под власть грамотного меньшинства. Произвольность таких решений, думается, уже достаточно ясна. Это лишний раз напоминает нам о важности тщательного изучения конкретных данных, особенно о благосостоянии, в том широком контексте, в котором данная информация выявлялась и использовалась [413] .

Более полезными и информативными являются детальные повествовательные отчеты, в которых содержится рекомендация отказать просителям в учреждении кооператива, ибо по форме отчета требовалось, чтобы инспектор объяснил такое свое решение. Важным представляется не то, отклонялись или принимались крестьянские заявления (по официальным данным, они принимались гораздо чаще, чем отклонялись), а мотивировка решения, а также то, что сам процесс говорит нам о концептуализации крестьянства. Подобным же образом по результатам инспекций существующих кооперативов часто требовалось объяснить, почему конкретные люди были удалены из кооператива. Эти отчеты показывают, кто мог, а кто не мог считаться крестьянином, и дают возможность увидеть, как методом исключения конструировалась категория «трудового крестьянства». Благодаря всему этому непоследовательные в других отношениях отчеты оказываются полезны не как беспристрастные свидетельства или окно в мир крестьянского общества и экономики, а как документы, появившиеся в широком контексте споров о легитимности, в которых участвовали как инспекторы, так и просители-крестьяне.

Как следовало из этих отчетов, присутствие торговцев в составе правления или в числе членов кооператива служило одним из обычных оправданий отказа в рекомендации: апростого упоминания о лицах, «не занимающихся производительным трудом», было достаточно для того, чтобы с отказом согласились губернские комитеты по мелкому кредиту. В большинстве случаев тульский инспектор просто сообщал просителям в деревнях, которые он посещал, кто из их числа является скорее «торговцем, чем земледельцем, занимающимся производительным трудом». Иногда он конкретизировал свои выводы. К примеру, обнаружив, что одно заявление содержит список из «16-и торговцев, одного городового, одного волостного старшины, одного писца и шести сельских старост», он решил, что деревенские власти уже «в кармане» у местных «кулаков». Инспектор отметил: это «дает мне повод думать, что политика товарищества, возникнет ли оно со ссудой в основной капитал или без таковой, поведется сообразно интересам волостного правления и торгового ряда и противоположно интересам экономически-слабых элементов слободы». Он также доложил своему начальству, что не только данные претенденты не должны получить государственную ссуду, но этому кооперативу нельзя позволить открыться вообще. Кроме того, он попытался побудить другую группу крестьян (не принадлежавших ни к торговцам, ни к выборным властям) представить отдельное заявление, которое и собирался рекомендовать губернскому комитету. В другом случае инспектор получил заявление от группы сельских жителей, проживавших на территории, где уже действовал кооператив, находившийся «во власти торговца Конаныхина». Он заключил, что новая группа кооператоров тоже попадет в зависимость от торговцев, но из другой группировки, поскольку обе группы соискателей казались ему слишком «энергичными», чтобы быть представителями трудового крестьянства. Поэтому он снова появился в деревне, чтобы организовать третью группу под своим личным контролем и «изолировать» членов кооператива «от вредного влияния Конаныхина» [414] .

Заявители не всегда могли понять эти нюансы, и инспекторы обычно сами отправлялись в деревню и сообщали ходатаям, что некоторые из них являются торговцами, называя таковых поименно (что очень помогало собравшимся на сход крестьянам, не способным, очевидно, самостоятельно выявить их). В некоторых районах инспекторы и агрономы предлагали крестьянам высокие закупочные цены на их продукцию, опираясь на средства для земских и интендантских закупок, но при условии, что члены кооператива исключат из своей среды «торговцев», опять-таки называвшихся поименно [415] . Инспектор из Уфимской губернии докладывал, что новоявленные кооператоры используют кооперативные ссуды, чтобы рассчитаться с долгами местным лавочникам, «добровольно и на небольшие суммы»; члены товариществ серьезно полагают, что перед ними открылся новый способ решать свои насущные проблемы и покрывать повседневные расходы. Тем не менее инспектор взялся избавить крестьян от вредного влияния и запретил торговцам вступать в кооператив и появляться на его собраниях. Даже если торговцы были членами сельского общества или крестьянского сословия, все равно они уже не считались «крестьянами» [416] .

Использование старых категорий в новом значении сразу создало путаницу, как только заявители попытались разобраться в них и воспользоваться ими на практике. В частности, в роли главного источника непонимания явно выступал термин «торговец». Одна группа заявителей в Тамбовской губернии утверждала, что ее члены достаточно состоятельны, успешно хлебопашествуют и пополняют свои доходы за счет мелкой торговли, таким образом демонстрируя, что они «работящие» и «надежные» партнеры в управлении кооперативом и возвращении ссуд. Местный инспектор, прочитав такое заявление, был возмущен, сочтя, что заявители были из «местных богатеев, не скрывающих, что открываемое ими товарищество должно обслуживать их личные торговые интересы». Инспектор, служивший в Нижегородской губернии, провел несколько дней в одной деревне, отделяя «торговцев» от «производительных» крестьян. «Выяснилось, что учредители принадлежат к богатому торговому слою населения с. Маресьева. Это обстоятельство не только не скрывалось, но даже особенно выдвигалось на первый план уполномоченным от учредителей, искренно полагавшим, что это и есть наиболее желательный во всяком учреждении мелкого кредита элемент, сообщающий ему известную прочность и доверие». Спустя несколько недель он докладывал начальству, что «результатом наших бесед было то, что взамен старого поступило новое ходатайство, где учредители из торговцев превратились в землепашцев». Инспектор вернулся в деревню для дальнейших объяснений о том, что «торговля в чистом виде» есть «перепродажа купленного товара из разницы в цене». Он втолковывал, что речь идет не только о тех, кто числится в купцах, мещанах и ремесленниках по сословной принадлежности. Позже он с огорчением докладывал, что вынужден был снова подтвердить перед крестьянами, что «под торговцами я вовсе не разумею в данном случае только лиц, имеющих бакалейные, мануфактурные и иные магазины, но и главным образом более или менее зажиточных крестьян, занимающихся скупкой зернового хлеба в округе с целью перепродажи собранных хлебных партий агентам крупных хлебных фирм» [417] .

Недоразумения, возникавшие в подобных собеседованиях с западносибирскими молочными кооператорами и торговцами, также весьма показательны. В то время как официальная и кооперативная печать отмечала как большой праздник уничтожение «торгового класса» в Курганском округе, сами торговцы, судя по всему, имели очень слабое представление об идее класса и классовости вообще. Вместо этого они жаловались на потерю одного из надежных источников заработка (которым они, как и большинство крестьян, считали торговлю) и просили государство помочь им полностью сконцентрироваться на сельскохозяйственном труде [418] . На Ярославском съезде по мелкому кредиту в 1913 г. инспекторы заподозрили обман, когда обнаружилось, что некоторые из крестьянских делегатов были теми же торговцами, хотя те даже присоединились к общей словесной атаке на перекупщиков. Когда инспекторы указали этим делегатам, что они сами «торговцы», тогда как кооперативы создаются для «производителей», те ответили, что они просто «торгующие крестьяне», в отличие от других, которые только и делают, что торгуют. Все собрание согласилось с единогласно принятой резолюцией, утверждавшей, что интересы посредников и кооперативов противоположны. Инспекторы остались довольны тем, что они одержали еще одну победу над «торговцами», а «торговцы», видимо, также записали победу на свой счет [419] .

Немало было и случаев, когда поселяне, разделенные на противоборствующие группы, переопределяли значения этих категорий и использовали их друг против друга при обращениях к инспектору. Ходатаи из одной деревни Вологодской губернии просили о ссуде в таких выражениях: «А если так нельзя [вернуть ссуду. — Я.К.], так товарищество наше не осуществится, да и к тому же торговцы расстраивают некоторых, говоря, что это только одно разорение, казна вас разорит» [420] . В другой деревне в Рязанской губернии борьба за контроль над кооперативными финансами привела одну из сторон к подаче прошения об открытии нового кооператива: в этом документе утверждалось, что существующее товарищество находится под властью «разного праздного люда», который стремится «только к наживе и распределению прибылей среди членов правления и совета, пользуясь слабостью русского мужика — подпаивает получивших ссуду, а потом грабит их». Инспектор отказал просителям в приеме заявления на том основании, что они сами являлись «торгующими крестьянами» [421] .