Чтение онлайн

Для земского дворянства поношение купцов, торговцев и ростовщиков было продолжением давней традиции антикапиталисти-ческой риторики, которая уходила корнями в дореформенный период. После 1905 г., когда официальные лица обсуждали вопрос перераспределения земельной собственности как средства ослабить крестьянское движение, дворяне-землевладельцы пытались уйти от обсуждения проблем, связанных со своей собственностью, прикрываясь антикапиталистической риторикой [379] . В лице мелкого посредника и предпринимателя дворянство видело вызов исторической роли земельной аристократии как защитницы благополучия крестьянства и стабильности деревни. Такое отношение к новому слою предпринимателей объяснялось отсутствием у последних административного опыта и стремлением только получать прибыль, а не отечески опекать крестьян, как это якобы делали помещики. Подобная риторика нашла свое практическое выражение в политике поощрения множества спонсируемых земствами кооперативных торговых сетей, активно конкурировавших с частными торговцами и «капиталом». Земские представители на региональных съездах по сельскохозяйственной торговле утверждали, например, что частная торговля постоянно борется с общественной — земской и кооперативной, — и ссылались как на альтернативу на сети земских, кооперативных и государственных организаций, которые успешно ведут оптовую торговлю и вытесняют частных посредников. Так, на Съезде по мелкому кредиту в 1912 г. объяснялось, что подобные торговые сети помогали земствам бороться с «эксплуатацией крестьян перекупщиками». В Бессарабии, в ходе кампании, имевшей целью обойтись без частного предпринимательства на всех стадиях хлебной торговли, земство учредило свои собственные зернохранилища и зерноочистительные пункты на основных железнодорожных станциях с использованием зданий, предоставленных государственной железной дорогой, да еще и воспользовалось государственными кредитами для отправки зерна в Одессу на экспорт [380] .

По крайней мере на почве опасностей «капитализма» экономисты и агрономы могли сойтись с «загнивающим» земельным дворянством. В разгар одной из множества словесных баталий между этими сторонами один из кооперативных журналов подчеркивал, что «общий враг у земства и кооператоров — капитализм, потому необходимо полное объединение земств и кооперативов в один союз для борьбы с капитализмом» [381] . Для профессионалов, мысливших исключительно категориями рациональности и порядка, дезорганизация и непоследовательность частной торговли сама по себе уже являлась вызовом, на который непременно нужно ответить, а риторика по поводу «эксплуатации» добавляла сюда и моральный аспект. Макаров протестовал против анархии, царившей в русской торговле, с ее тысячами мелких посредников, которые пытались сохранить неэффективные практики и сопротивлялись техническому прогрессу, исходящему от профессионалов [382] . Плодовитый экономист и теоретик кооперации А.А. Евдокимов декларировал, что в высшей степени «хаотическое состояние нашего внутреннего товарообмена одинаково разорительно как для земледельцев, так и для горожан потребителей. Оно доставляет выгоды лишь торговому посредничеству… и не пробьешься через эту цепь захвативших городской рынок спекулянтов». Активно оперируя государственными средствами, предстояло «ликвидировать» частных торговцев и заменить их кооперативами [383] . Государственные инструкторы маслоделен Сибири также защищали тот тезис, что хаотичность частного предпринимательства делает его несовместимым с «прогрессом», а следовательно, и с его носителями — профессионалами: «Деятельность инструкторов в деле улучшения техники маслоделия находит себе применение почти исключительно на товарищеских и общественных заводах; что касается частных, то здесь индефферентизм к улучшению производства обуславливается спекулятивным направлением промышленности, которое создает враждебное отношение частных заводчиков к инструкторам» [384] .

Попытки оттеснить и маргинализировать частных предпринимателей и сопутствующее им убеждение в неспособности крестьян самостоятельно организовать собственное экономическое устройство, предполагали усиление роли государства и постоянное направляющее присутствие профессионала в деревне. На то, что такое положение вещей противоречит опыту других европейских стран [385] , авторы официальных периодических изданий постоянно отвечали, что подъем кооперации в Дании, Нидерландах, Бельгии, Германии и Франции произошел благодаря активной совместной работе «государства и общества», а также тому, что ресурсы и экспертиза были переориентированы с мелких частных интересов на кооперативные. По словам одного из чиновников Министерства финансов, европейские государства сумели найти компенсацию недостаткам крестьян (как в области их способностей, так и в отношении их культурного уровня), и это оправдывало спорную в других отношениях политику насаждения крестьянской независимости кем-то извне: «Существенная же причина сравнительно слабого развития мелкого промышленного кредита у нас — непрочность, неустойчивость самих организаций, недостаток способности их самих бороться одними собственными силами против тех слабостей воли и духа, которым так легко поддаются массы и которые постоянно и неудержимо подтачивали дело мелкого кредита» [386] . Успешная подача Д.И. Деларовым заявления в ГУЗиЗ на получение большой субсидии для Вологодского сельскохозяйственного общества приводилась в пример в качестве оправдания темноты и безграмотности — трюизм, который красноречивее всяких слов говорил об общей логике мышления различных групп образованного населения [387] .

Как следует из вышеприведенных цитат, их авторы утверждают, что опасность для крестьянства исходит из самого села, а именно от тех крестьян, которые превратились в «капиталистических» эксплуататоров, а также, сплошь и рядом, и от тех, которые оказались слишком неразвиты, чтобы приспособиться к новым экономическим отношениям. Официальные постановления, предназначенные направлять деятельность местных учреждений и агентов, отражали эти доводы. Типичным в этой связи было решение Центрального комитета по мелкому кредиту в Петербурге, который в 1912 г. сделал выговор Олонецкому губернскому кредитному комитету за предоставление ссуд сословным и сельским банкам. Министр финансов писал, что уже устоявшаяся практика состоит в поддержке только кооперативных товариществ, поскольку те позволяют внешним учреждениям и компетентным профессионалам планировать свою работу и наблюдать за тем, как крестьяне справляются с новым делом. Вкладчиками сословных банков являлись все представители крестьянского сословия (или все деревенские жители) в районе операций этих банков, и потому в них не было отбора клиентов и необходимости делить их по профессиональным группам. Также не имелось возможности гарантировать, что руководители данных учреждений ведут дела разумно и согласно закону. Отвечая на возражения о том, что сословные банки «изолируют крестьянина» от «вредных влияний» чужаков, комитет в заключение сделал заявление, в котором четко выразилась куда более масштабная трансформация присущего образованным группам способа понимания самого «крестьянства», «такое нежелательное влияние может появиться со стороны самих крестьян»: его оказывают торговцы, кулаки и крестьянские власти при невежестве остальной деревенской массы [388] .

То, что из среды самих крестьян могли выходить их злейшие враги, было давно установлено в агрономической и экономической литературе, а традиционные сельские занятия наделялись новыми значениями и увязывались с новыми социально-экономическими категориями. Либеральный экономист Л.Н. Литошенко писал в брошюре о важности кооперативов в молочной промышленности, что бывшие молоконоши, продававшие когда-то продукцию как свою, так и своих соседей, теперь превратились в деревенских кулаков, приносящих тяжкий вред крестьянскому масломолочному производству [389] . Макаров, говоря приблизительно о том же, навешивал ярлыки более изящно: он называл владельцев небольшого количества скота, продававших излишки молочной продукции, «крестьянством», а тех, кто торговал более широко или управлял частными фермами или маслодельнями, — «торговцами» и «дельцами», если даже те были местными жителями и представителями крестьянского сословия [390] . Брачный союз социологии и экономики был окончательно закреплен в работе Евдокимова, в которой «капиталистическим» экономическим функциям придавался социологический смысл, а различные виды кооперативов призывались к «борьбе» с ними: кредитные кооперативы должны были бороться с финансовым капиталом (деревенскими ростовщиками), сельскохозяйственные товарищества — с торговым капиталом (купцами), а потребительские кооперативы — с розничной торговлей (владельцами частных лавочек) [391] .

Со стороны кажется невероятным отнесение жалкого деревенского разносчика, ломовика, лавочника или ростовщика к категории «капиталист», но кооперативные деятели и теоретики вполне могли рассматривать бедность и неорганизованность деревенских «капиталистов» как повод для самовосхваления, а не для переосмысления своих предположений. Они считали, что если эти фигуры пока еще и не были сознательными и организованными капиталистами, представляющими монолитную капиталистическую систему, то исторический опыт Запада указывал, что в один прекрасный день они станут таковыми. Прошлое Запада считалось будущим России. Один из ораторов Областного съезда агрономов и земских деятелей Юга России, проходившего в 1910 г., утверждал, что способность заглядывать в будущее давала земствам и государству право уничтожить «спекулянтов» и превращала это право в «обязанность» [392] . Один из участников совещания инструкторов молочного производства в Сибири в своем выступлении отмечал, что именно слабость частного предпринимательства вынуждает кооперативы ликвидировать такого рода деятельность в превентивном порядке. Наше счастье, говорил он, что торговцы разрозненны, но среди них может возникнуть объединитель. Если сейчас упустить возможность отогнать тех, кто хочет разрушить кооперативы, то надо заранее принять вероятность того, что артели будут ликвидированы и перейдут в руки частных дельцов [393] .

В качестве организационной альтернативы кооперативам некоторые авторы предлагали воспользоваться примером американских трестов. Последние вызывали восторг, ибо были влиятельны и могли эффективно «рационализировать» фермерское хозяйство, но в то же время осуждались за то, что находились в частных руках. По Макарову, рост активности рыночных отношений был неизбежен и весьма желателен, поскольку он увеличивал специализацию, повышал эффективность производства и направлял капиталы на нужды технического прогресса. Суть вопроса была в том, кто контролирует рынок, и от кооперативов требовалось бороться против частного капитала, используя те же рыночные механизмы: «Если кооперативная организация производителей появляется в капиталистическом обществе, ей приходится выдерживать конкуренцию с частным капиталистическим хозяйством, заканчивающуюся или победой или прозябанием и гибелью одного из противников». С этой целью Макаров призывал к «большей концентрации» в развитии кооперативов, внося в них тем самым этос четкого управления и порядка, который был чужд русским частным предпринимателям и который «трудовое крестьянство» не могло обрести без посторонней помощи. Макаров писал, что Россия, опираясь на пример американских оптовиков, устанавливающих прямые связи с фермерами и производящих большие объемы продукции на капиталоемких предприятиях, должна создать свою систему с опорой на кооперативы и внедрить «законченную высоко-техническую форму треста» [394] . Евдокимов возражал, что американские тресты, масштабно внедряя в экономику технический прогресс, становятся при этом «королями нефтяными, хлебными, мясными и пр.». Впрочем, представление об Америке как «о стране свободы» вскоре развеялось, а в России также появились свои синдикаты, монополизировавшие сельскохозяйственное машиностроение, производство топлива, соли и т. п. Пока синдикаты не стали «всемогущи», государство, земства и «общество» должны были объединить для борьбы с ними кооперативные союзы [395] . Экономист и кооперативный теоретик А.Е. Кулыжный (известный своей работой в Народном университете им. Шанявского) также ссылался на американский опыт и предупреждал о том «угнетенном положении», которое «готовят русскому производителю зерна сторонники предоставления полной свободы действий частной предприимчивости торгового капитала». Он делал вывод, что это «война»: «Всеми силами надо добиваться того, чтобы наши общественные силы и государство приняли участие в организации сбыта хлебов именно производителями в противовес организации хлеботорговцев» [396] .

В этих работах ссылки на частных предпринимателей как на «общественных посредников» подчеркивали социальный аспект экономики и экономических моделей [397] , а «капиталисты» символизировали ту силу, которая никак не обуславливалась представлением об обществе и государстве и ничем не обогащала это представление. В противовес им новые экономические модели выдвигали альтернативные социальные сообщества, сплоченность которых обеспечивалась присутствием профессионалов и нанимавших их организаций. Наиболее откровенно указывал на эту сторону вопроса Евдокимов. Он утверждал, что частные предприниматели неадекватны своей основной миссии соединения городской и деревенской России из-за «бесстыдной погони за прибылью»; когда частные посредники будут «ликвидированы» кооперативами, профессионалы, государство и общество смогут контролировать «дружеский союз Села и Города» [398] .

Кооперативные активисты и чиновники истолковывали значительный количественный рост кооперативных учреждений как победу непосредственных производителей над частными торговыми посредниками и даже более широко — как победу рациональности над сельской неразумностью. Отчеты инструкторов, инспекторов и агрономов содержали заявления о том, как «край теперь очищен от торговцев»; сведения, что ростовщики вынуждены прекратить свою деятельность или, по крайней мере, понизить долговые проценты; утверждения о том, что кредитные кооперативы состоят «исключительно из производителей». Все это передавало устремленность к успеху и служило его мерилом как для рапортующих об этом местных агентов, так и для их начальства, которое утверждало и публиковало отчеты. Один из инспекторов писал, что каждый новый кредитный кооператив приближает местного профессионала-практика к долгожданному «освобождению крестьянства от капитала» [399] .

Кооператоры и бюрократия чаще всего ссылались на успехи молочной промышленности севера Европейской России и Западной Сибири. Этот сектор экономики на рубеже XIX–XX вв. стал предметом пристального общественного внимания. Необычно большое число профессионалов прибывало в указанные регионы для того, чтобы давать технические советы и помогать в закупках нового оборудования для кооперативов. К 1914 г. насчитывалось около 90 инструкторов и их помощников только в Вологодской губернии и еще более 100 в Западной Сибири. В каждом из этих регионов они были уполномочены раздавать ссуды и субсидии на покупку нового оборудования, предоставленные и обеспеченные отдельными министерствами, земствами и местными сельскохозяйственными обществами. Только в Сибири между 1911 и 1914 гг. инструкторы распределили среди 540 новых артелей государственных ссуд на сумму 732 400 руб. [400] Вологодское общество сельского хозяйства, организованное бывшими земскими агрономами и гласными и субсидируемое правительством, подключилось к работе государственных и земских инструкторов и стало играть роль единого маркетингового центра для маслосыродельных артелей [401] . По предварительным подсчетам, в Вологодском и Кадниковском уездах в 1905 г. насчитывалось 363 частных предприятия, а в 1914 г. осталось всего 136, что составляет уменьшение на 64 %; число артелей за тот же период выросло с 2 до 142 [402] . Правительство, земства и общественные деятели уже предвкушали, как чахнущие частные предприятия будут заменяться рациональной и высокоморальной системой кооперативного производства и торговли [403] . Инструкторы докладывали, что в Западной Сибири объединенными усилиями государства и финансируемого казною Союза Сибирских маслодельных артелей частная торговля в некоторых районах была «совершенно вытеснена», а в других — частных предприятий остались «единицы, когда раньше были сотни и тысячи». Высшую точку этой кампании, которая нашла свое отражение практически во всей кооперативной, агрономической и специализированной официальной периодике, символизировала просьба председателя Курганской биржи о «перемирии», чтобы торговцы и фабриканты смогли сменить профессию. «Кооперация заполняет самые отдаленные уголки деревни. Она душит мелкого торговца. Тот, задохнувшись, потянет за собою и крупного… Наша песня спета и причиной этого кооперация». Один из авторов правительственного «Вестника сельского хозяйства» оценивал этот случай как часть «триумфального победоносного шествия» кооперации и пророчил столь же бесславный конец и другим «вредоносным» элементам в иных секторах экономики во всех регионах России [404] .

Количественный рост кооперативов, конечно, изображался как победа над сословными принципами и практиками, увековеченными крестьянской изоляцией. Общеизвестный контраст между многочисленными, но пребывающими в застое сословными банками и расширением кооперативной сети, равно как и ощутимый спад общинного и сельского молочного производства, говорили о многом. Крестьянские общины в Сибири использовали производство молочной продукции и торговлю ею как источник средств для поддержания в надлежащем состоянии церквей и школ. Они первыми столкнулись с конкуренцией со стороны владельцев мелких перерабатывающих предприятий и торговцев, прибывших из Европейской России по Сибирской железной дороге в 1890-е гг. Новые механические маслобойки противостояли трудоемкости крестьянского хозяйства и сделали лишним труд пожилых женщин, сбивающих масло вручную. Железная дорога на Курган, открывшаяся в 1896 г., заменила существовавшие до этого сухопутные и речные торговые пути через Урал и сразу лишила многие крестьянские общины немалого источника доходов [405] . Это спровоцировало «молочные бунты» в Западной Сибири на рубеже веков, когда «бабы» возглавляли толпы разъяренных крестьянских торговцев и сельских старост, которые сжигали дотла новые фабрики и выгоняли их владельцев (а те спасали свою жизнь, только угрожая крестьянам огнестрельным оружием).