Чтение онлайн

Социокультурные воззрения кредитных инспекторов были схожи со взглядами земских деятелей. Когда один из ораторов заявил Съезду инспекторов, что строгость в возврате ссуд «дисциплинирует массы» и является необходимым воспитательным инструментом, коллега-скептик потребовал, чтобы он или кто угодно из присутствовавших привел хотя бы один пример, когда коллективная ответственность при возврате ссуд принесла пользу; никто на съезде этого сделать не смог. В том же роде выступал и А. Балаев на Вологодском кооперативном съезде, риторически призывая делегатов честно ответить на вопрос: «Сколько у вас переписывается ссуд?» На Съезде деятелей по мелкому кредиту земский представитель жаловался на «строгость» Государственного банка при взыскании долгов и призывал инспекторов делать послабления. Случайный делегат-крестьянин тут же вставил следующее замечание: «Но это правило проводится, повидимому, не везде: наше товарищество существует шесть лет, и Государственный банк ни разу не предъявлял требования о погашении обязательств товарищества». Петро-павлов жаловался, что Госбанк сначала просил его быть «строгим», а потом препятствовал ему отзывать ссуды: «Установилась особая тенденция воспитать и создать тип инспектора-народника, горячо преданного интересам того дела, которому он служит» [512] .

И совсем неудивительно — это показывают и статистические обзоры, — что члены кооперативов считали эти учреждения благотворительными, то есть чем-то посторонним: «благотворительными учреждениями отдельных влиятельных людей», которые спонсировали их; «частными банками», работающими по незнакомым правилам; «отделениями Государственного банка»; специфическими формами посторонней помощи или «ссудной лавочкой» [513] . На вопрос анкеты: «Считаете ли вы кооператив своим собственным делом?» — 73 из 107 кооперативных правлений Ярославской губернии ответили, что члены считают свои товарищества «государственными учреждениями», «казенными банками» или «доходными кассами». Один респондент ответил подробнее: «Громадное большинство нашего товарищества состоит не из товарищей, а из заемщиков, то есть людей совершенно чуждых интересам товарищества, людей которых лишь одна нужда заставила войти в товарищество и занять у него денег. Такие люди совершенно не интересуются делом товарищества. Весь интерес их заключается в том, сколько можно “урвать” у товарищества в ссуду». Во Владимирской и Ярославской губерниях рядовые члены называли кооперативы «Петр Иванович», «Иван Сидоров» или «Савелий Матвеев» по именам членов правлений, а в одном случае «Комиссаров» по имени управляющего фабрикой, в кабинете которого хранились их бухгалтерские книги. Они также называли кооперативы «банками», «кассами», «кредитками», но никогда «кредитными товариществами» [514] .

Когда земский статистик стал опрашивать членов кредитных кооперативов Владимирской губернии, то выяснилось, что многие респонденты вообще отрицали свое членство в товариществах. Статистик указывал им, что вот «здесь написано, что вы являетесь членом товарищества и что вы уже взяли ссуду». «Конечно, — отвечал респондент, — но я вернул деньги. Сейчас я ничего не должен». Это означало, что он недавно был членом кооператива, а в данный момент уже им не является. Когда крестьянам-кооператорам объясняли, что их членство — это долговременное обязательство и что по закону они все еще ответственны за долги всего кооператива, некоторые из них требовали, чтобы их фамилии вычеркнули из списков. Другие отрицали свое членство, потому что напрямую связывали необходимость вступления в кооператив с нищетой и крайней нуждой: «Вы член кооператива?» — спрашивал статистик. «Нет, — был ответ. — Бог миловал» или «Упаси Бог».

Статистик также отмечал, что опрошенные им члены кооператива называли себя «мы», в то время как о кооперативе говорили «они»: «они» устанавливали высокие ссудные проценты, «они» давали в ссуду мало денег, «они» покупали и продавали различные товары. Исследователь указал на то, что «они» и «мы» — одни и те же лица, что члены могли высказывать свои предложения, посещая общие собрания и принимая участие в голосованиях. Очевидно, что опрошенные крестьяне-кооператоры именно этого и не понимали: «Мы никогда не ходим на собрания. А зачем? Кто знает, что написано в его отчете?» Статистик жаловался, что сложилась ситуация, когда при наличии множества кооперативов отсутствовали кооператоры [515] . Далее после обследования кооперативов Черниговской губернии статистик заключал, что иногда крестьяне рассматривали кооперативы как государственную благотворительность, но отнюдь не как школу гражданственности и социальной ответственности [516] .

Общее собрание должно было стать предельным выражением самосознания сообщества, но, по общим отзывам, ни в одном из видов кооперативов оно таким объединяющим фактором не стало. Это также не удивительно: устав, по которому работали кооперативы, заранее предписывал строгие правила для всех операций — процентные ставки, максимальный размер ссуд, территорию активных операций, права на избрание новых членов, — а формы протоколов общих собраний были напечатаны заранее в Петербурге: в них лишь нужно было вписать название деревни, имена членов кооператива и подписаться. Правления кооперативов имели полномочия следить за исполнением этих правил, но у общих собраний полномочий было крайне мало, разве что право переизбирать правление — и даже для этого требовалась санкция местного профессионала. Поэтому рядовые члены и не видели большого смысла в посещении собраний. В Челябинском уезде средняя посещаемость собраний кредитных товариществ в 1909–1911 гг. составляла 15–25 % от общего числа членов, а в Ярославской губернии — 15 %. В маслодельных артелях дела обстояли примерно так же: их члены предоставляли правлениям все права заниматься текущими делами и редко посещали собрания; иногда все управление брали на себя наемные работники или инструкторы. А кроме получаемых доходов их, естественно, мало что волновало [517] . «Но кооперативное начало?» — восклицал один из наблюдателей на собрании инструкторов в Сибири. «Эти артели — детище правительственного инструктора маслоделия; устав составлен инструктором; инструктор же контролирует обороты и дела артели, он находит и ставит мастеров; назначает жалованье мастеру и [выборному. — Я.К.] артельному старосте». Как отметил инструктор из Вологды, «руководитель кооператива в большинстве случаев элемент пришлый», так как деревня не может обойтись без участия интеллигенции в этой работе. Таким образом, прискорбным, но неизбежным результатом крестьянской отсталости стала болезнь «единовластия в кооперативах» [518] .

Теория и практика кооперативного движения в России свели образ самостоятельного компетентного крестьянина к логическому оксюморону, а право, традиционные представления и местная практика продолжали твердить, что в сельской среде нет иной власти, кроме как привнесенной извне. Закон и его практическое исполнение не способствовали также и формированию самосознания местного сообщества. Этому препятствовало и общее предубеждение, согласно которому традиционные сельские сообщества были иррациональны, внутренне разобщены, замкнуты в сфере отношений угнетения, что позволяло чужакам, не считаясь с их обычаями, разрушительно вторгаться в их жизнь. Это стало возможным не потому, что в России не было «правления права» (rule of law), а, в частности, по причине отсутствия понятия об общих для всех и каждого законах. Управленческая деятельность санкционировалась законами, которые предписывали управление одной группой со стороны другой, при обязательности правил лишь для управляемых и исключительной прерогативе управляющих устанавливать и толковать эти правила. Малочисленность персонала и слабость местных учреждений — то, что обозначается в историографии терминами «недоуправляемость» и «недостаточная институционализация» (under-government and under-institutionalization), — не являются адекватным объяснением этого феномена: можно ли допустить, что более многочисленный персонал, воспроизводящий те же принципы в более многочисленных учреждениях, смог бы больше преуспеть в создании сплоченного, политически активного общества [519] . Более подходят как объяснение сами принципы, влияющие на деятельность персонала и формирующие характер новых учреждений, и в особенности — отсутствие «норм совершения действий» (rules of conduct), которые были бы приложимы ко всем категориям населения и на которые сельский люд в той же мере, что и образованные группы, мог бы ссылаться как на основание для тех или иных действий.

Ссылки на «неразумность», призванные объяснить действия и поведение крестьян-кооператоров, в конечном счете игнорировали разницу в суждениях, разные выборы лидеров и различные понятия о сообществе; в то же время принуждение и легитимизирующая его мифологема отсталости ограничивали крестьян в возможностях действовать и реагировать на действия других. Эта структура не только ставила пределы, но и определяла, как именно кооператоры могли выражать свои нужды и интересы. Они исправно кивали на «кулака» и еще множество «влиятельных людей», представая перед инспектором в выгодном для себя свете. При случае рядовые члены в своих действиях умело эксплуатировали стереотипы отсталости, нищеты и беспомощности. В этом смысле закон, теория и практика объединились, чтобы сделать крестьян отсталыми.

В своем плодотворном исследовании, посвященном Европе начала XX в., А. Майер указывал на то, что старые режимы здесь продолжали существовать наперекор явному подъему либерализма и устояли в период революций и реформ, что проявилось в устойчивости правовых границ между группами населения, приписанном (ascribed) статусе индивидов и привилегиях, получаемых по праву рождения или по милости монарха. Эти режимы, по мысли Майера, были столь устойчивыми, что мобилизация «масс» осуществлялась не только радикальными партиями; консерваторы освоили их тактику и объединяли электорат и новых сторонников — в особенности «неграмотных крестьян» в «старых, малочисленных и застойных сельских и провинциальных сообществах» — под лозунгами архаичного политического и социального строя [520] . Именно в этом, однако, и заключалось крупное различие между Россией и многими из стран, проанализированных Майером. Именно массовая мобилизация создавала общие арену борьбы и основу деятельности для левых и правых в большинстве стран Европы; соответственно модерная политика могла возникать в обличье как консерватизма и реакции, так и либерализма и социализма, внедряя практики массового участия даже в тех случаях, когда предполагалось выступить против него. Этот ключевой элемент (или, если угодно, парадокс) начал заявлять о себе в городской России, где социалистическая массовая мобилизация, как и несомненный dirigisme, была отчетливо видна уже в начале XX в. Dirigisme, безусловно, был типичен для образованных групп, занятых делами села, но политическую мобилизацию не осуществляла даже та группа — профессионалы, — которая говорила о крестьянах на языке гражданского сознания. Они почти не пытались привлечь на свою сторону существующие сельские элиты, вырастить новую элиту и построить отношения с сельским населением на базе переговоров и компромисса.

Начало войны в 1914 г. предоставило возможность профессионалам, земскому дворянству и активно действовавшим чиновникам расширить свои представления о порядке и рациональности. Начавшийся обвал «народного хозяйства» лишь подтверждал, с их точки зрения, их правоту: ибо чем, если не «несознательностью» и «неразумностью» сельской России, можно было объяснить разрыв товарообмена между городом и деревней? Происходившее подтверждало и ту мысль, что хозяйство, как и государство, страдает от распада связей, разлада и дезинтеграции [521] . И чем, если не крестьянской «отсталостью» и «культурной обособленностью», можно объяснить фатальную неспособность крестьян усвоить начала рациональности и выработать социальное самосознание? Ведь эта неспособность столь очевидно проявлялась в отступлении от зарождающегося «народного хозяйства» и возврате в замкнутый, изолированный сельский мир, а также в бегстве с фронта крестьян в солдатских шинелях.

В 1917 г. революция в городах уничтожила высшие слои чиновничества, а крестьяне быстро покончили с тем, что осталось от землевладельческого дворянства. Именно в это время они обрушили свой гнев и на профессионалов. Местные агенты отмечали, что былое «доверие» крестьян к специалистам мгновенно сменилось враждебностью, и мужики стали изгонять из деревни тех людей, которые сами себя всегда считали пришлыми. Павший духом А.А. Евдокимов теперь уже сомневался, что «доверие» между крестьянами и профессионалами когда-либо существовало. На Всероссийском кооперативном съезде в начале 1918 г. он уже оплакивал крушение своего «дружеского союза Села и Города»: «Есть кооператоры, которые говорят, что мы от народа, что мы делаем народное дело. А поняли ли мы наш народ, не следили ли мы за ним по газетным корреспонденциям?… В этом отношении и направлении лежит наша глубочайшая драма» [522] .

К тому времени новое большевистское правительство уже не стеснялось безнаказанно, при поддержке малочисленных сторонников, расправляться с оппонентами — в том числе и с кооператорами, — у которых приверженцев не оказалось вовсе. Когда Чаянов в 1918 г., выступая в качестве представителя массового кооперативного движения, начал конфиденциально обсуждать с Лениным дальнейшую судьбу Московского Народного банка, Ленин без долгих разговоров национализировал банк. В то время как в условиях Гражданской войны кооператоры пытались продолжать свою работу под лозунгом «беспартийности», большевики национализировали все кооперативное движение [523] . В ответ на это Дела-ров предъявил права кооператоров на «нашу революцию» перед собранием большевиков и кооператоров в Вологде в сентябре 1919 г. и заявил главе местной партийной организации: «Я тоже могу сказать, что я представитель русского крестьянства — а не один вы». Его новое начальство с агрессивным недоверием отнеслось к идее о том, что кооператоры представляют кого-то еще, кроме самих себя [524] .