Чтение онлайн

Эти заявления показывают, что этническую принадлежность в Российской империи нельзя объяснить исключительно в рамках столкновения русских и нерусских или как доминирование русских над остальными. То же стремление «организовать неорганизованных» вовлекало в процесс реформ образованную элиту самых разных этнических и религиозных групп. Получившие образование и профессию русский, украинец, грузин или татарин могли говорить на общем для них всех языке просвещения, стремясь выделить себя из массы населения, которая им не владела. Универсальные стандарты просвещения и прогресса могли применяться с разными целями. В практике кооперативного движения довольно редки были случаи, когда эти стандарты применялись для того, чтобы постулировать, что русский агроном, возможно, имеет что-то общее с русским крестьянином; гораздо чаще они применялись для того, чтобы зафиксировать и реифицировать различия, которые не имели отношения к языку и этничности. Русские делегаты Съезда по мелкому кредиту, проходившего в 1912 г., нисколько не оскорбились, — напротив, были удовлетворены, — когда латыш поднялся на трибуну, чтобы пожаловаться на отсталость русского мужика и похвалить цивилизаторскую деятельность русской интеллигенции [463] . Министерство земледелия наняло датского кооперативного инструктора Х.Х. Руфеншталя и послало его работать в Вологодское земство; там земское собрание приняло его как собрата, помогающего нести «прогресс» в «глубинку» Европейского Севера [464] .

Эти распространенные воззрения не устраняли столь же частых противоречий между этнически и конфессионально различными группами образованного общества, — скорее они смешивались друг с другом. Основным оставался вопрос о том, какая группа лучше всего подготовлена к управлению сельским населением, которое не в состоянии само управлять собой. Рассмотрим аргументацию украинцев на Съезде по мелкому кредиту (проходившем в 1912 г. в Санкт-Петербурге), которые обличали великорусов, учредивших Московский народный банк. Корреспондент сельскохозяйственной газеты «Засiв», выходившей на украинском языке, проинформировал съезд, что он советовал своим читателям не покупать акций банка: «Докладчик [от Московского народного банка. — Я.К.} выступал против правительственной опеки над кооперацией, но рекомендованная им система руководства кооперацией с Московским банком во главе поведет к такой же опеке со стороны столичной интеллигенции». Прием, оказанный представителям банка на Всероссийском кооперативном съезде в Киеве в 1913 г., был еще более холодным. Украинские деятели использовали этничность как средство борьбы со своими русскими соперниками, но это не подразумевало, что они имеют общую идентичность с украинскими крестьянами: скорее они утверждали, что местное происхождение и родной язык дают им право, и компетентность, достаточные для управления своими неорганизованными крестьянами [465] .

Эта большая культурная миссия могла объединить в общем деле разрозненные в остальном религиозные и этнические группы. В качестве примера интеллектуальной любознательности можно привести дебаты двух российских инспекторов, работавших в Перми, которые решали вопрос, «способны» ли башкирские скотоводы сами управлять кооперативом; они заключили пари и отправились в восточные уезды губернии, чтобы разрешить спор опытным путем. Представитель мусульманской знати, с которым они консультировались по пути, не согласился, что местные скотоводы безнадежны — под постоянным управлением они должны справиться. Но он не оспаривал той посылки, что его единоверцы — отсталый народ, что отсталость — полезная категория для классификации людей, делающая необходимым прямое управление со стороны той или иной образованной группы населения [466] . Многие из инспекторов в Тифлисской губернии были грузинами, что отражало сознательную политику Министерства финансов — нанимать на работу профессионалов, лучше подготовленных для деятельности в местных условиях. Правда, это не привело к культурной терпимости, но никто и не рассчитывал на это: данные государственные служащие хорошо разбирались в агрономии и экономике, владели языком просвещения, удовлетворяли стандартам прогресса и казались более способными к коммуникации со своими коллегами и начальниками (русскими или любой другой национальности), чем с крестьянами, говорящими на их родном языке. На практике грузинские инспекторы одинаково отклоняли заявления от славянских, грузинских и нехристианских просителей, ссылаясь при этом на «некультурность и отсталость» населения, с которым им пришлось столкнуться [467] .

Рассмотрим отчет одного из этих инспекторов. В 1908 г. начальство отправило его в командировку из Тифлиса в ответ на ходатайство об открытии кооператива в татарской деревне на некотором расстоянии от города. Инспектор пошел пешком от шоссейной дороги к деревне, но не смог ее найти; на обратном пути он набрел на некое отверстие в земле, выдававшее присутствие людей. При более внимательном осмотре он обнаружил, что целая община жила под землей. «Вид этих землянок, едва возвышавшихся над почвой, крайне невзрачен; если бы не отверстия, служащие вместо дверей, можно было бы пройти мимо, не подозревая, что тут есть какое-либо жилище. В действительности все селение находится под землей: часть этих землянок отгораживается для скота, в другой части — люди». Инспектор был так поражен этим «жалким бескультурьем» — как еще можно было описать жизнь под землей? — что возвратился туда с фотоаппаратом и приложил снимки к своему отчету. Его рекомендация была предсказуемой: «При низком уровне развития, приближающемся к первобытному состоянию кочевников-дикарей, едва ли можно ожидать, что члены товарищества (буде таковое устроится) усвоили себе хотя бы существенные черты устава». Он добавил, что, действительно, около подземного поселения проживали грамотный дворянин и писарь, которые добровольно вызвались быть управляющими при кооперативе, но они будут только обманывать его членов [468] .

Стереотипы и динамика восприятия были здесь теми же, что и в аналогичных случаях с российскими крестьянами, которые жили вовсе не под землей. И в самом деле, «отсталый» член этнической, племенной или религиозной группы оставался крестьянином; и наоборот, крестьянская беспомощность и уязвимость перед более развитыми соседями описывалась тем же языком, который сходным образом служил цели культурной делегитимизации [469] . Возьмем деятельность за год инспектора из Екатеринодара, очевидно русского, который работал в аулах, населенных «горцами», с небольшим количеством славянских поселений, и классифицировал их все как «отсталые». Он отклонил несколько заявлений от представителей абадзехов, потому что «опыт существующих уже товариществ с исключительно горским составом членов показывает, что вследствие малокультурности их, в большинстве случаев они ведут свои дела неудовлетворительно». Позже в том же году он отверг другие ходатайства по обратной причине — присутствие таких абадзехов, которые умели читать и писать, но могли обмануть других. А попутно он отклонил ряд заявлений от русских крестьян, которые показали «полное отсутствие интеллигентных сил», и дополнил отказ традиционной ссылкой на «темноту» русских крестьян и поголовную «неграмотность» членов кооперативных правлений [470] .

Отсталые народы также имели своих «влиятельных людей», ссылки на которых специалисты использовали в своей стратегии делегитимизации, как в случае с русскими крестьянами. Инспектор из Вятки отклонил прошение о создании кооперативов, сформированных из инородцев, указав, что они окажутся во власти своих собственных элит: «Население района сплошь черемисское, сам Горбунов [учредитель. — Я.К]. черемис и, являясь человеком более грамотным и развитым, пользуется влиянием среди своих родичей». Другой инспектор, описав татар одной деревни подотчетной губернии как слишком отсталых, чтобы иметь собственный кооператив, тут же охарактеризовал татар другой деревни как слишком развитых и высказал опасение, что они будут использовать кооператив, чтобы эксплуатировать своих более слабых соседей. Татарам Пензенской губернии сделали выговор за «косность татарского населения»; это заключение опиралось на тот факт, что «правление… не только не понимает задач кредитного учреждения, но с трудом разбирается в самой простой речи на русском языке». Рядом с выводом, что хозяйственная компетентность может измеряться степенью владения разговорным русским языком, имеется и ссылка на беспомощность и сопутствующие ей притеснения, которая прилагалась в равной мере к русским крестьянам: бедные и невежественные члены кооператива всегда зависели от местных «влиятельных людей» [471] .

Идея о том, что все группы являются внутренне разнородными и могут быть описаны по единой модели дифференциации, начала укореняться наряду с понятиями о фундаментальной этнической и религиозной обособленности. Это особенно наглядно прослеживалось на примере политики по отношению к евреям. Немногие из других групп в империи подвергались такой же кастовой дискриминации, выражавшейся в наследственном юридическом статусе и ограничениях в выборе места проживания, при получении образования и трудоустройстве [472] . Зачастую нарративы об эксплуатации, ростовщичестве и нечестной торговле несли в себе едва скрытые юдофобские аллегории, особенно когда речь шла о черте оседлости [473] . Этот вопиющий случай обособленного статуса, специальных регламентаций и дискриминационного обращения был во многих отношениях парадигматическим для тех перемен и противоречий, которые влияли на другие слои сельского населения, другие этносы и конфессии и в целом на понимание сословности с точки зрения имперского правления и порядка. Дебаты начались в 1902 г., когда товарищ министра внутренних дел П.Н. Дурново наложил запрет на открытие кредитных товариществ с участием исключительно евреев. Объясняясь с Витте, отвечавшим за кооперативы, Дурново утверждал, что прежняя практика, позволявшая всем конфессиям и «народностям» формировать свои обособленные от других учреждения, устарела. Вместо этого государственная политика должна требовать создания смешанных учреждений, «уничтожить обособленность евреев, что способствовало бы постепенному сближению их с остальным населением Империи». Однако сам Дурново предлагал не менее архаичные меры: в этих смешанных кооперативах евреи должны составить незначительную долю среди членов и в составе правлений; ссудный процент должен быть в них ниже стандартного, и они не должны принимать никакого крестьянского имущества в качестве залога [474] .

Витте отвечал, что меры, предложенные Дурново для евреев, были уже проведены в жизнь для всего сельского населения (включая изоляцию эксплуататоров от производителей, введение предельных ставок ссудных процентов и запрет на имущественный залог). Таким образом, Витте согласился с тем, что исключительно еврейские учреждения не следует разрешать, но не потому, что евреи сильно отличались от всех остальных, как утверждал Дурново, а именно потому, что они были такими же, как все прочие, и те же самые правила, которые применялись к крестьянам, теперь должны были применяться к смешанным учреждениям с участием евреев [475] . Лидеры еврейских коммерческих и культурных обществ, которые обратились к Витте с протестом по поводу невыгодных евреям правил, приводили те же самые аргументы. Представитель Еврейского колонизационного общества (ЕКО), который стремился побудить евреев «стать ближе к земле» и таким образом сделаться «производительнее» в глазах не-евреев, вмешался в дискуссию и указал, что еврейские труженики в России столкнулись с «эксплуатацией» со стороны ростовщиков и торговцев и нуждаются в государственной защите, предоставляемой остальному трудящемуся населению [476] .

Так или иначе, утверждалось, что еврейская социальная динамика существенно не отличается от крестьянской, потому что динамика эта универсальна. Виленский генерал-губернатор (а чуть позднее — реформистски настроенный министр внутренних дел) П.Д. Святополк-Мирский лично отстаивал этот тезис в августе 1903 г. Он соглашался с тем, что с обособленностью нужно бороться, но предложил, чтобы это делалось посредством государственного надзора (как единственного способа отличить трудящиеся элементы от нетрудовых) и сопровождалось удалением меныпин-ства еврейских «эксплуататоров» из массы еврейских трудящихся. Он советовал разрешить отдельные еврейские кооперативы при условии, что они будут находиться под тем же всесословным контролем, что и другие учреждения [477] .

В августе 1905 г., среди несущихся отовсюду революционных требований о равенстве прав всех национальностей и вероисповеданий, новый министр финансов Коковцов обратился к кооперативной политике, чтобы выработать компромиссное решение. Развивая аргументы Витте, он предложил, чтобы в больших городах правительство запретило существование обособленных учреждений для отдельных групп; вместо этого индивиды должны были быть «распределены между ними [кооперативными учреждениями. — Я.К.] по ремеслам или по иным родам занятий, по частям города и т. п., но не по национальным или вероисповедальным различиям». Но эта мера предназначалась только для больших городов, и вновь универсалистская база рассуждений Витте оказалась неприменима к сельской России: крестьяне в целом оказывались слишком «неразвиты», в то время как евреи в целом были, наоборот, слишком «развиты» — и, следовательно, являлись «хищниками». У Коковцова сельские евреи вновь обращались в «инородцев»: «Безусловная одинаковость отношения Государственной власти к евреям и к русскому коренному населению могла бы быть оправдана только в том случае, если бы с обеих сторон, одинаково, не было стремления к преобладанию, и на самом деле такого стремления со стороны коренного населения нет, а в евреях оно, несомненно, есть. Условия для свободного соревнования народностей у нас слишком неодинаковы, и масса населения, по историческим причинам, недостаточно развита для того, и в известных отношениях должна быть признана гораздо слабее некоторых» [478] . «Слабость» крестьянина объясняла доминирование еврея, и наоборот. Поэтому Коковцов приводил доводы в пользу любопытного смешения понятий касты и класса — поддерживать различия между религиозными и этническими группами в деревне, в то же самое время признавая различия внутри них. Каждой национальности будет позволено развиваться автономно, учреждать свои собственные кооперативы и самой бороться с собственными эксплуататорами. Он подтвердил эту точку зрения несколько месяцев спустя, когда Коковцов и глава Управления по делам мелкого кредита Биркин поясняли в специальных циркулярах губернаторам, что Манифест 17 октября 1905 г. не отрицает существования национальных и религиозных различий, — но, утверждая их равенство, он тем самым подтверждает и их обособленность [479] .

В январе 1906 г. по причинам, которые до сих пор остаются неясными, Коковцов занял новую позицию, которая стала основанием для кооперативной политики не только среди евреев, но и в отношении всех других этнических и религиозных групп вплоть до 1914 г. Снова цитируя Манифест 17 октября, Управление по делам мелкого кредита теперь заключило, что не может быть никаких препятствий для участия евреев в смешанных кооперативах. Те немногие евреи, которые являются эксплуататорами, должны быть удалены (как и другие ростовщики и торговцы) инспекторами по мелкому кредиту согласно предписаниям о «непроизводительных» группах населения. Циркуляр, подписанный Коковцовым и Бир-киным, также указывал, что среди самого еврейского населения «весьма развиты и ростовщичество и столь же жестокая эксплуатация труда, как и повсюду» [480] .