Чтение онлайн

Наше общество разрушило эту живую, органичную племенную структуру и заменило ее гигантским конгломератом из двухсот пятидесяти миллионов душ. Оно управляется казенными, бездыханными и бездушными инстанциями. Эти инстанции не знают людей. Эти инстанции не знают ничего. Они не думают, не чувствуют, не проявляют заботу и не любят. Они не знают боли. Они не способны сопереживать. Бюрократическая система такая же бесчеловечная и мертвая, как любая железная машина. Но, в отличие от машины, ей нельзя управлять. Ее практически невозможно контролировать. Она движется за счет собственной силы, как ледник, и с такой же замедленной скоростью. Она уничтожает все на своем пути — как природу, так и людей. Если выбирать из всех зол, которое мы изобрели, большее, то это, несомненно, бюрократия. Библейский дьявол, по крайней мере, должен познать добро, чтобы предпочесть зло, и библейский дьявол служит благой и полезной цели формирования представлений о добре и зле. Бюрократия же превосходит всякое зло, ибо она не способна понять ни хорошее, ни плохое, и — что самое большое зло — ей нет дела ни до хорошего, ни до плохого, потому что она не способна проявлять интерес и заботу.

Эта структура, эта бюрократия управляет Америкой как на корпоративном, так и на государственном уровне. Эта бюрократия представляет собой новое, мертвое суперплемя. И это мертвое суперплемя порождает суперзло — назовем так окончательное разъединение и неприятие всех нас. Это суперзло ведет к угнетению больших сегментов населения, которые чувствуют безразличие мертвого суперплемени и интерпретируют это безразличие как ненависть (хотя бюрократия не может ни любить, ни ненавидеть). Из-за этого суперзла люди во всех сегментах нашего общества лишены своего рода-племени. Мы бессильны против бездумных указов мертвого суперплемени. Мы не можем бороться с правительственной и корпоративной олигархией, которая эксплуатирует нас, уничтожает наши леса и загрязняет наши реки ради своей выгоды, ради мертвых денег. Мы отчаялись быть услышанными, так как уши мертвого суперплемени слышат только хруст банкнот. Мы живем в мифической свободе, но мы не свободны от навязываемого нам насилия. Мы живем в мифической любви, но мы не чувствуем, что нас любят. Мы живем в мифическом мире, но мертвое суперплемя постоянно разжигает войны с нашими братьями и сестрами.

В этом обществе мертвого суперплемени бездомные — это не только не бродяги в грязных лохмотьях, слоняющиеся по улицам с пустыми глазами. Мы все бездомные. У нас нет настоящего, живого племени, с которым можно себя ассоциировать. Телевизионные проповедники эксплуатируют одиноких и отчаявшихся, уверяя их, что, если они отдадут свои деньги, их примут в племя и будут любить. Нас эксплуатируют ведущие ток-шоу, которые позволяют единицам быть одним ухом услышанными, чтобы создать иллюзию того, что мы принимаем участие в жизни общества и что с нами считаются. А между делом ведущий ток-шоу продает нам гаджеты и разную дребедень. Мы пытаемся идентифицировать себя с каким-либо племенем, становясь фанатами Giants, или Jets, или Red Socks, но, по большому счету, это вообще не племена. Это детища корпоративного бизнеса, и когда мы болеем за свои команды, свои псевдоплемена, нам тоже продают гаджеты и разную дребедень.

А те несчастные, которых подвергли самому страшному наказанию в виде изгнания, — это всегда самые слабые, самые бедные и самые обездоленные. Их дети растут в нищете, забытые и заброшенные. Мы читаем о семьях, где девятнадцать ребятишек ютятся в двух маленьких грязных комнатах и едят из собачьей миски, а потом гадаем, почему они совершают преступления. И вместо того чтобы прекратить эту дискриминацию, чтобы остановить собственную преступность, мы ратуем за то, чтобы строить больше исправительных учреждений для таких детей и взрослых. Неудивительно, что они отвечают тем же. Неудивительно, что они ополчаются не только на систему, но и друг на друга, ибо здесь действует тот же принцип «волшебного зеркала»: безумие общества порождает безумие его членов.

Какое это имеет отношение к спорам с нашими детьми? К каким бы слоям общества ни принадлежали наши дети, все они бездомные, потому что живой структуры в виде метафорического племени почти нигде не осталось. Школы больше не общинно-племенные организации, а самые что ни на есть исправительные учреждения, где к детям относятся не с любовью и уважением, а как к преступникам. В какой-то степени роль племени пытаются выполнять церкви, но они в большинстве своем озабочены способностью своих прихожан обеспечивать их мертвыми ценностями, называемыми деньгами. Лишь кое-где сохранились небольшие сельские общины, которые до сих пор функционируют как племенные, и на их примере можно многому поучиться.

Чтобы спорить с детьми, которые родились в этом мертвом суперплемени и которые лишены настоящей любви и заботы, нужно понимать, кто эти дети и как ими манипулируют. Чтобы спорить с этими детьми, с этими жертвами мертвого суперплемени, особенно после достижения ими «сознательного возраста» (как любят говорить в суде), который приходится на период полового созревания и на самом деле является бессознательным возрастом, нужно применять определенные инструменты аргументации, которые обычно игнорируют на этом этапе. Главный инструмент — это, конечно же, любовь. Если бы нужно было дать всего один совет родителям, я бы посоветовал им больше любить своих детей.

На мой взгляд, еще одним фактором высокого уровня преступности является пространство. Если упаковать в бетонную коробку дюжину молодых крыс, они неизбежно будут драться и убивать друг друга. Если упаковать в бетонные коробки наших городов миллионы юных созданий, они ожидаемо будут бунтовать, выплескивать боль и гнев, проявлять насилие. Если бы меня попросили решить проблему современной преступности, с учетом имеющихся ресурсов для ее решения, я бы прежде всего изъял наших детей из бетонных коробок. Я бы дал им пространство. Я бы вывез их на природу, где они могли бы вволю резвиться. Я бы подарил им горы, и реки, и поля, и полевые цветы. Свободное пространство искореняет преступность лучше всех известных мне средств. Но вместо того чтобы освободить наших детей из бетонных коробок, мы упаковываем их в еще меньшие бетонные коробки, называемые тюрьмами, и ожидаем, что они научатся там уму-разуму.

Любовь требует от нас освободить наших детей. Любовь требует от нас освободить наших детей и доверять им. Однажды я поймал несколько молодых ворон, которые были еще слишком незрелыми, чтобы далеко летать, и принес их своим детям, которые тоже были еще слишком маленькими, чтобы летать. Дети сразу полюбили птенцов. Но они были достаточно мудры и знали, что нельзя держать в неволе тех, кого по-настоящему любишь, поэтому через несколько дней мне пришлось отнести птенцов обратно, к гнезду, где их оглушительно каркающие родители испытали радостное чудо воссоединения.

Точно так же нельзя держать в неволе своих детей, если мы их по-настоящему любим. Мы должны давать им свободу. Мы должны переступать через страх — свой, — что с ними что-нибудь случится. Мать-птица знает, что она рискует, давая своему малышу свободу. Ее птенец может выпасть из гнезда. Его может съесть бродячий кот или орел. Он может умереть от голода. Но мать-птица должна идти на такой риск. И птенец, когда приходит время покинуть родительское гнездо, не боится отправиться в самостоятельную жизнь.

Как часто я трясся за судьбу своих детей, доводя себя до исступления. Как часто я чувствовал бессилие и беспомощность перед тем фактом, что они, как и птицы, должны улететь. Как часто я пытался удержать своих детей под родительским крылом, не понимая, что это реакция на мою, а не на их потребность, и на мой, а не на их страх. Но любовь не только защищает и оберегает. Она окрыляет и дает свободу.

Мать-Природа удивительно мудра. Она понимает, что дети должны сформировать собственные крылья и научиться летать, прежде чем покинуть родительское гнездо. А мы мешаем Матери-Природе. Мы не позволяем ребенку быть. Мы не проявляем к ребенку уважения, чтобы он рос сильным, уверенным в себе и способным выжить в этом суровом мире. Вместо этого мы наказываем, подавляем, поучаем и стращаем ребенка. На любые его попытки поступить по-своему мы реагируем глупо, а порой и жестоко.

Мы требуем от детей послушания, то есть полного отсутствия креативности, что для них равносильно смерти. Просить детей послушно заниматься саморазрушением во имя любви — это верх безумия.

Чего мы хотим от наших детей? Я не забыл, что эта глава о том, как спорить со своими детьми. Поэтому возвращаюсь к определению спора. Спор — это процесс, посредством которого мы добиваемся того, чего мы хотим от других людей или от отношений с ними. Чего мы хотим и чего мы добиваемся, споря со своими детьми? Мы хотим просто победить и заставить ребенка подчиниться нашей воле? Мы хотим, чтобы ребенок нас слушался, склонялся перед нашей силой, следовал нашим наставлениям? Мы хотим, чтобы ребенок внимал нашим красноречивым и бесспорным доводам? Мы хотим, чтобы ребенок копировал наши идеи, убеждения, вкусы и цели? Мы хотим, чтобы ребенок был нашей миниатюрной копией, просто жалким подобием? Мы хотим, чтобы ребенок вел себя как слуга или раб, выполняя наши желания? Мы хотим, чтобы ребенок делал не то, что мы делаем, а то, что мы говорим? Чего мы на самом деле хотим от своих детей? Прежде чем продумывать аргументы и начинать спор, нужно определиться с тем, чего мы хотим.