Чтение онлайн

Виктор: Но в условиях частной собственности нарастает социальный антагонизм, действует принцип как бы антилюбви: «человек человеку – волк». По сути, развиваются идеи Имануила Канта об антагонизмах, как об основном механизме развития человеческой культуры, но при этом усиливается их практически значимое материалистическое звучание. Каков же выход? В поисках выхода молодой Маркс также развивает теорию коммунистического общества. Коммунизм, по его мнению, есть положительное выражение упразднения частной собственности, которая, главным образом, и порождает корыстолюбие, хотя, с другой стороны, и сама порождена этой страстью. Таким образом, делается попытка как бы деонтологизации, или, лучше сказать, купирования, нейтрализации этой фундаментальной страсти. Возможно ли это? Исторический опыт на сегодня вновь опровергает этот вывод.

Платон: Да, действительно, у людей многое зависит от их природой обусловленных страстей. И все же, однако, желанные для нас рода жизни: разумная, мужественная, здоровая. Им противоположны – разнузданная, безрассудная, трусливая, нездоровая. В правильной жизни не надо стремиться и исключительно к наслаждениям (что может увести с верного пути), но и не нужно трусливо избегать страданий (от которых невозможно никогда полностью избавиться), – следует учиться их преодолевать. Надо довольствоваться чем-то средним, поддерживая радостное состояние духа.

Виктор: Возможно, некоторые мысли в этом отношении взял от него и Эпикур.

Гоббс: Да, надо, но это в теории, а на практике – очевидно, что природа устроила именно так, что все люди хотят, прежде всего, добра себе самим. И их нельзя считать дурными за то, что от рождения они стремятся к тому, что им нравится, и бегут от того, что им угрожает, или отражают грозящее им зло. Поэтому неверно считать, что дурные люди являются дурными по природе. И соответствующая деятельность – тоже благо, ибо это есть разумное движение жизни. Душевные аффекты, порождаемые животной природой, сами по себе не являются дурными, но дурными являются, (или признаются в обществе), иногда действия, которые проистекают из них.

Виктор: Таким образом, мы видим достаточно простой, без ложного мудрствования, взгляд на вещи. В чувстве любви выделяется, как ее основа, любовь к жизни, сопрягаемая с разумом. Но остаются сложные вопросы. Ведь не всякая деятельность есть благо. Очевидно, в частности, что сексуальный инстинкт, помимо позитивных воздействий, влечет за собой бесчинства и пороки. Стоит ли через него искать смысл жизни?

Аристотель: Возможно, и стоит, хотя для этого надо глубже осмыслить взаимосвязь тела и души. По-видимому, все состояния души, и позитивные, и негативные, связаны с телом: негодование, кротость, страх, страдание, отвага, радость, любовь, отвращение…и даже мышление не может быть без тела. Но телесность у индивидов – разная. Соответственно, и трактовка различных человеческих устремлений у всех различна. И хотя, когда мы спрашиваем, что есть высшее из благ, осуществляемых в поступках людей, то почти все дают один ответ – счастье, как начало в том смысле, что для него мы делаем все остальное, но понимание счастья у каждого (или у многих) – различное. Счастье – это высшее и самое прекрасное благо, доставляющее величайшее удовольствие и оно для каждого может быть разным.

Августин: Один человек стремится поступить на воинскую службу, желая обрести таким образом свое счастье, а другой по этой же причине стремится всеми силами избежать ее.

Аристотель: При этом появляется много вопросов: понимать ли, в частности, под высшим благом обладание добродетелью или применение ее, склад души или деятельность? Я утверждаю, что чаще всего в жизни благого и прекрасного достигают те, кто совершает правильные поступки. И даже сама по себе жизнь доставляет им удовольствие в таком случае (как на олимпийских играх, где венки получают не только самые красивые и сильные, а все те, кто участвует в состязании, т. е. главное – не победа, а участие). Итак, для счастья главное, по моему мнению, – деятельность согласно добродетели. При этом главными человеческими добродетелями я называю добродетели не тела, а души. И счастьем называю тоже плоды деятельности души.

Виктор: Итак, можно проследить следующую цепочку в этих размышлениях: цель жизни – благо, – высшее благо – ощущение счастья, – его достижение и доставляет высшее блаженство, удовольствие (через деятельность согласно добродетели). В конечном счете, подчеркивается важность воспитания соответствующих добродетелей и тела, и души. Но возникает вопрос, что принимать за конкретные добродетели (кстати, сам Аристотель связывает их, прежде всего, со служением народу, государству)? Существуют ли качества, которые следует трактовать, как абсолютные добродетели? Ведь так много в нашей жизни относительного, – в том числе, это касается и добродетелей, выделяемых и утверждаемых у различных народов. И еще: в какой-то степени Аристотель противоречив, – с одной стороны, все душевные состояния связываются с телом, а, с другой, превозносятся исключительно душевные добродетели. И, тем не менее, последнее кажется особенно правильным. Душа, как указывал Платон, создана Богом, и тело в нашем мире находится у нее в подчинении. Это доказывает и тот факт, что любовь исключительно на телесной, т. е. на половой, сексуальной основе, как правило, не долговечна. И, все-таки, почему еще совсем недавно горячо, кажется, любившие друг друга люди расходятся, расстаются? Возможно, в их любви было как раз слишком много тела и мало души. Рождается вначале пресыщение, потом отвращение и м.б. даже ненависть. Похоже, что такая любовь невозможна без ненависти. Существует ли некая идеальная вечная любовь?

Тейяр де Шарден; Всеобъемлющая любовь не только возможна, – она единственно полный и конечный способ, которым мы можем любить. Этот феномен есть самая фундаментальная из всех форм страсти, что объединяет элементы в единое целое под напором замыкающегося универсума, – близость, любовь как некое космическое чувство. Он выражает глубокое согласие и трепет между встречающимися друг с другом реальностями (материя и дух, часть и целое). Любовь, также как искусство, религия, и дает нам возможность почувствовать эволюцию, как некое космическое движение в направлении точки Омега. Резонанс в целое – существенная нота любви, чистой поэзии и чистой религии. Исключая мистиков, как могла психология игнорировать эту фундаментальную вибрацию, тембр которой слышится для натренированного уха в основе или скорее на вершине всякой сильной эмоции?

Виктор: Похоже, действительно, это нечто глубинное и проявляется оно и в инстинктах, и в творчестве, и в религиозных и жизненных устремлениях человека. Утверждается стремление к некому всеединству, как одному из главных мотивов саморазвития Вселенной. В этом выводе ощущается преодоление сугубо чувственно-гедонистической трактовки любви. В связи с этим следует, на мой взгляд, вспомнить замечательные размышления Плотина на эту тему.

Плотин: Божественная реальность имеет два высших уровня и нужно внутренне еще более подняться, чтобы ощутить их в себе. В частности, в рамках переживания жизни и божественной мысли существует след еще более глубокого, интенсивного и волнующего переживания – Любви. Что такое любовь? Почему мы любим? Очень непростые вопросы. Дело в том, что душу может привлекать, она может полюбить даже предмет гораздо ниже ее, – и, похоже, потому, что к нему присоединяется некий дополнительный элемент, нисходящий свыше. Что это? По-видимому, с предметом любви соединяется нечто неизъяснимое, – некое движение, жизнь, блеск, которые делают объект желанным и без которого даже красота остается холодной и инертной.

Виктор: Значит, вопрос оказывается связанным и с пониманием красоты. Откуда исходит этот дополнительный элемент? Что есть это неизъяснимое, делающее объект желанным? Органы зрения отображают образ любимого человека и, если он представляется нам совершенным, то может возникнуть и чувство любви. Проблему прекрасного мы еще будем обсуждать подробно, а пока отмечу, что у французского писателя Оноре де Бальзака, кстати, есть фраза, соответствующая мысли Плотина. По поводу двух красавиц-куртизанок он говорит: «Одна была душой порока, другая – пороком, без души». Таким образом, признается, что некая душевность может сделать и порок необычайно привлекательным, а порочное существо – любимым.

Плотин: Надо сказать, на Земле красоту составляет не только и не столько симметрия (как, к примеру, у классиков древней Греции), сколько освещающее ее сияние, – именно оно нам приятно, как соединение красоты с некоей «грацией». Это «нечто», – это движение и жизнь, которые, соединяясь с красотой, вызывают любовь. Это и есть «грация». Это слово улавливает сущность любви: в мгновения, освещенные любовью – жизнь есть «очарование», – еще одно важное слово. Она проявляется, в частности, и в движениях, выражающих самозабвение, благосклонность, отдохновение, приносящих радость, – это «эвритмия». Художники стремятся уловить ее в различных деталях: в повороте головы, в женской улыбке и т. п. Таким образом данный эффект может быть следствием качеств, как субъекта, так и объекта любви. При этом доколе и чаще существуют объекты любви более высокие, чем тот, который доступен субъекту любви, она естественным образом стремится ввысь, возвышаемая тем, от кого получила дар любви. Таким образом, следует отметить побуждающее и возвышающее действие на человека этого прекрасного чувства.

Августин: Это проявляется и в общении людей: различные проявления любящих и любимых сердец в лице, в глазах, в словах и тысяче милых выражений, как на огне сплавляют между собой души, образуя из многих одну.

Ницше: Все это звучит прекрасно, но почти все, что мы называем высшей культурой, покоится также на одухотворении и углублении жестокости. Мучительная сладость трагедии (греки в театре), римлянин на арене, христианин в восторгах креста, испанец перед костром и зрелищем боя быков, японец, стремящийся к трагедии, рабочий парижских предместий, страстно тоскующий по кровавым революциям, – все они наслаждаются и упиваются с таинственной алчностью зельями великой богини – Цирцеи жестокости. Таким образом, речь идет об укорененности и жестокости в человеке и, более того, именно это духовное свойство довольно часто должно рассматриваться, как предпосылка и некоего творческого взлета. В целом я обосновываю такой свой взгляд на жестокость в воспитании и формировании личности, как ни парадоксально это звучит, своей любовью к людям. Человек – симпатичное, храброе, изобретательное животное, ему не страшны никакие лабиринты, – я люблю его и думаю о том, как улучшить его и сделать сильнее, злее, глубже. Я призываю усвоить другой взгляд на жестокость и раскрыть глаза.