Чтение онлайн

– Где?!.- Ужас охватил ее еще до их появления: с того момента, как соседки, опережая гостей, предупредили, что ее разыскивает высокое начальство; он удвоился, когда к их забору подкатила машина с красным крестом, и теперь, что называется, достиг своего апогея.

– Где?!- передразнил ее Пирогов.- По воздуху летает,- и она, обезумев, поглядела вверх: в поисках летающей нечисти. Это была невзрачная плоскогрудая дерганая женщина в грязной белой кофточке и несменяемой черной юбке до пят.

Ирина Сергеевна пришла к ней на помощь:

– Вы мне приводили ребят на прошлой неделе. Я в их сыпи не разобралась приехала вот с главным врачом посоветоваться. Не помните?..

Хозяйка вгляделась в нее. В разрумяненной, облаченной в мех и в шаль, словно выехавшей на загородную прогулку, Ирине Сергеевне нелегко было узнать поликлиническую докторшу, запомнившуюся ей сосредоточенно ровным лицом и накрахмаленным, без складок, белым врачебным халатом, - но она ее все-таки признала:

– Вы это?.. А я не сразу против света разглядела...- и тут же напала на мужа, что было признаком начавшегося успокоения:- Когда лампу в доме ввернешь?!.- Тот не ответил, но, в свою очередь, чинно и со степенной грацией подал Ирине Сергеевне табурет: в благодарность за душевный подход и человеческие интонации в голосе. Что касается Ивана Александровича, то он давно уже, не дожидаясь приглашения, сел на что-то колченогое, шаткое и скрипучее.

– Ребята где?- спросил он.

– В школе. Придут сейчас.

– Гони их сюда. Некогда рассиживаться...

Хозяйка накинула на плечи телогрейку и серую шаль, побежала к детям: на селе была начальная школа. Пирогов подошел к печи, осмотрел ее. Хозяин безучастно взирал на его действия.

– Не обедали еще?

– Нет. Вечером садимся. Собрамшись.

– А дети как? Они же есть хотят?

– Их в школе кормят.

– Я и забыл... Мы их сейчас с обеда сорвем?.. Здесь готовите?..- Пирогов снял с печи сковороду, оглядел ее.- Из чего она?

– Из латуни, думаю.

– Из чего?

– Латунь. Металл такой... Мы ею не пользуемся. Берите, если нужно.

– Зачем она мне? Если ты ею не пользуешься?..- и Пирогов счел наконец нужным объясниться:- Мы ищем, отчего у твоих детей короста по телу пошла... Самогон не варишь?

– Зачем?- возразил тот.- Не было такого. Кого хотите, спросите.

– Да разве кто скажет?..- Пирогов взял в руки кастрюлю, заглянул внутрь, поморщился:- Не чистите совсем?..- Он поставил ее на место, объяснил Ирине Сергеевне:- Я однажды массовое отравление видел: полсела за животы хватались и до ветру бегали. Там, правда, не сыпь была, а кайма на деснах. Она меня и просветила. Свинцовое отравление - никогда не видела? В самогонный аппарат свинцовую трубку вставили. И где нашли только?

– В аккумуляторе.- Хозяин прислушивался к их разговору.- Я техникой интересуюсь. Когда хожу, обязательно под ноги смотрю и в сарай несу. У меня там склад настоящий. Коллекция.

– А этот аппарат я на чердаке у одного раскопал,- продолжал Пирогов, не обращая на него внимания.- У него в семье болели всего сильнее. И дети тоже.

– А дети здесь при чем?- удивилась Ирина Сергеевна.

– Тоже сосали... Я у хозяина из-под тряпок агрегат этот вытащил: я тогда помоложе был, настырнее. Клялся, что не его, и соседи отрицали, но вздули его потом сообща и как следует. Чуть полсела не отравил.

– И дальше что?

– Да ничего... Сменил трубку и до сих пор гонит, наверно. Уже без вредных последствий... У тебя такого нет?- на всякий случай спросил он хозяина.

– Чего?..- не понял он, потому что забрел в воображении уже в самые далекие технические дебри.- Трубки? Трубки нет. Поискать можно, но это летом. Сейчас туда не подступишься. Смерзлось все.

– Ладно, летом к тебе приедем,- и повернулся к Ирине Сергеевне:- Этот не гонит, конечно. Иначе бы давно избу спалил. Хоть она и земляная... Пойдем на улицу. Снег вроде кончился...- Хозяин, выслушав последнее замечание, пропустил его нехотя и с немым укором: на этот раз всерьез на него обиделся...

Перед домом был узкий проходной двор, стесняемый невысоким сараем и небогатой поленницей дров: их здесь было мало. Снег перестал идти, но небо оставалось заволоченным низкими тучами. Все в природе было белого или черного цвета или промежуточных градаций серого.

– Гляди, машины нет уже. Могли бы посидеть. И тут левую работу нашел. Гнать бы его в три шеи... Идут вон, обормоты твои. Пойдем в избу, пока не увидели...

Но было поздно. Дети, которых мать вела за руки, увидев врачей, вырвались и попрятались от нее с криками кто куда: за сарай, за отхожее место - насилу уговорили их войти в дом и раздеться. Сыпь, при первом и беглом ее исследовании, оказалась чесоточной.

– Чесотки никогда не видела?- шутливо поддел Пирогов свою подчиненную, не обращая внимания на действие, производимое его словами на родителей: мать остолбенела, а отец сделался еще более рассеян: до него стал доходить скрытый смысл последних пяти или шести лет его существования.- Она, родимая... А я уже сыскной деятельностью занялся...

– У нас ее не было,- защитилась Ирина Сергеевна, которая тоже - хотя и по иным соображениям и на другой манер - была уязвлена его диагностикой.

– Была. Она везде есть. Не показывали просто. У нас учат только тому, что реже всего встречается... В область о ней только не сообщай. А то снова взгреют... За что, неизвестно...- Он все поглядывал на сыпь с разных сторон: то с ближнего, то с дальнего расстояния - и удостоверивался в правоте своего предположения.- Я вот Наталью Ефремовну сюда пришлю, а то она все в кабинете своем сидит-ждет: не то больных, не то жениха своего. Гляди...- и он перечислил и показал ей основные признаки чесотки.- Говорят, она иначе теперь выглядит: шведский клещ объявился - но я старый только вижу: тот, видно, до нас еще не добрался...

Ирина Сергеевна с тройным усердием всматривалась в красные полоски и закорючки на теле худосочного мальчика. Между тем пережитое ею разочарование и мнимое унижение, связанное с тем, что она не установила простого, как выяснилось потом, диагноза, заставило ее взглянуть иначе на самого учителя. Иван Александрович, снисходительный и добродушный, в кратких, но метких словах, звучавших в одно время и весомо и вкрадчиво, расписал ей суть дела и этим пленил ее сердце: в разуме вообще, и в обучении в частности, больше чувственности, чем это принято считать в учебниках. То, что посвящение в профессию происходило в тесной и мрачной избе, а не в нарядной клинике, не убавляло, но лишь усиливало его воздействие: этот обряд предпочитает уединение и не любит тщеславной суеты и безликого мрамора. Он однажды уже понравился ей: когда встречал в аэропорту, но тогда это было минутное состояние, легко объясняемое волнением на новом месте,- теперь же она едва не влюбилась в него: ее не зря сызмала тянуло к преподавателям...

– Стой, не вертись!- прикрикнул Пирогов на мальчишку, который, скинув с себя одежду, стал выглядеть еще тщедушнее, но и теперь не хотел служить никому наглядным пособием.- Не колотись. А то клещей на меня натрусишь!.. Чешется?

– Еще как чешется, дяденька!- заныл тот.- Ночью так свербит, что кожу живьем сдираю!

– Ошметками? Вот они и есть самые заразные. И у тебя тоже так?-оборотился он к девочке, но та, увидав, до чего доводит его осмотр, уже натянула на себя платье, которое после долгих уговоров перед этим сняла, вцепилась в него обеими ручонками, уткнулась в подол матери и заорала благим матом.

– Началось!- Пирогов легко относился к жалобам и стенаниям взрослых, но сдавался при первых детских криках.- Как ты можешь с ними работать?.. Ты-то не чешешься?- Он искоса глянул на хозяина.

Тот задумался, на лице его отразились большие сомнения на этот счет, а жена, горевшая желанием вывести его на чистую воду, выкрикнула в самозабвении:

– Чешется! Чешется! Сколько я его знаю, все время чешется!

– Привычка,- возразил он и сказал с важностью:- Это синдром у меня. Фельдшер сказал. Диатеза.- Он защищался как умел, хотя и чувствовал, что в обороне его зияют бреши.