Чтение онлайн

15

Ждали баню. Пока ее разжигали и растапливали, мужчины уединились покурить и поболтать, а женщины, то есть Аграфена и Раиса Кузьминичны, зазвали Ирину Сергеевну в спальню - посоветоваться о модах. Детская докторша - не то чтобы ничего в них не понимала: напротив, обладала, по мнению некоторых, самостоятельным вкусом и могла в свободную минуту даже поторчать у зеркала - но чего она и вправду не умела, так это гладко, связно и доходчиво поговорить о подпушках, рюшечках и регланах. Именно этого, однако, они от нее и ждали, потому что у них были такие же трудности, и они не прочь были у нее подучиться. Беседы не вышло, они остались недовольны, но тут, к счастью, подоспела баня и неприятный осадок от несостоявшегося разговора на какое-то время сгладился, хотя не исчез вовсе.

Первыми пошли мыться женщины: втроем, потому что остальные к этому времени успели разбрестись кто куда и даже разъехаться. Баня тоже была новая, просторная, пахнущая деревом, со стенами из соснового теса и со скамьями из плотной липы; в углу мокли в ведре березовые ветки, заготовленные с лета или с осени. Было жарко, пот стекал ручьями. Обе напарницы Ирины Сергеевны, обладавшие схожими розовыми, пышными, складчатыми телами, тяжело ступали по предбаннику, мылись сами по себе и терли друг другу спину, дрались вениками и, обессиленные, томились и маялись на лавке. Ирина Сергеевна пребывала среди них в одиночестве, но парилась, хлесталась и опахивалась с не меньшим, а большим, чем они, усердием: то, что для них было еженедельным удовольствием, для нее - свалившейся с неба радостью: в Петровском она, как и другие, пользовалась душем для сотрудников. Они заметили ее рвение.

– Вы, наверно, не первый раз в бане паритесь?- спросила Аграфена.

– Я деревенская,- отвечала она попросту.- У нас своя баня была.

Это было для них откровением.

– Да ну?!- удивилась свояченица, менее воздержанная на язык и не столь скованная приличиями.- И доктором стали?

– А почему нет?

– Учиться надо!- засмеялась та.- А где здесь учиться? Это в городе легко - ничто не отвлекает, а тут?..

Засмеялась и ее сестра, зная, какие развлечения она имеет в виду, но тайн своих они раскрывать перед ней не стали. Обе после ее саморазоблачения начали держаться по отношению к ней проще и, одновременно, безразличнее: отнесли ее к уже известному им и не слишком интересному для них типу...

– Я думала, вы городская,- сказала только Аграфена.

– Почему?

– У вас кожа белая. А у нас розовая, поросячья... Ну что, подруга?- уже запросто обратилась она к Ирине Сергеевне.- Пойдешь? Хорошо от давления помогает. Когда кровь горит!..- и выскочила нагишом, вслед за сестрой, в декабрьский кусачий холод, где обе, как снежные русалки, визжа, охая и покрикивая, умяли красными боками большой сугроб, примкнувший к бане с тыла. Ирина Сергеевна поколебалась, но не последовала их примеру: не использовала последнюю возможность наладить с ними дипломатические отношения...

В их деревне так не мылись. Там тоже не стеснялись наготы, но парились степенно и сдержанно, разговаривая негромко и понемногу... Тоска по родине вдруг сжала ей сердце и потекла из него тонкой болезненной струйкой: как живой сок из надрезанной березы...

16

После бани она решила прогуляться по Александровке. Хозяйки ее не удерживали.

– Сходите,- любезно согласилась Аграфена.- Прохладитесь. Вы же с нами в снегу не купались... А потом чаю попьем, с шанежками. Там еще всякого начать и кончить осталось...

Было студено и с каждым часом морозило все сильнее. Она вышла из ворот. Избы двумя черными рядами выстроились вдоль уличного пробела. Сзади послышался стук и перезвон посуды: хозяйки присоединились к кухонным помощницам, и мытье пошло вдвое быстрее прежнего. Во дворе стоял теперь только газик хозяина. Дом, который днем высился и красовался у всех на виду, теперь скрадывался в сумерках - сама яичная желтизна его темнела и постепенно сливалась с черной синевой неба. Настроение ее пошло на поправку: баня ведь, как писали старые авторы, не только здоровит тело и прочищает кожные поры, но и сообщает духу крепость и успокоение. Она вознамерилась пройтись по Александровке, чтоб познакомиться с ней поближе, и только двинулась в сторону противоположную той, откуда приехала, как от забора напротив отделилась старая женщина, закутанная в шаль до колен и похожая на великовозрастную сироту. До этого она стояла неподвижно, не обращая внимания ни на брызжущий светом и гремящий посудой дом, ни на саму Ирину Сергеевну: та решила, что она ждет здесь кого-то. Так оно и вышло, но оказалось, что она имела к этому самое непосредственное отношение. Женщина пошла к ней и обратилась шепотом, странно звучащим среди пустынной улицы; лицо ее было со всех сторон закутано шалью, оставлявшей посреди узкий морщинистый треугольник.

– Вы детская докторша будете?

– Да. А что так неслышно говорите?

– Внук заболел,- не отвечая на лишние вопросы, сказала та.- Не подойдете?..- и глянула просительно и настоятельно разом.- Дочка хотела очень... Может, найдете время? Мы благодарны будем, не сомневайтесь..

Теперь Ирина Сергеевна пропустила мимо ушей ненужные заверения в благодарности.

– Где дом ваш?

Та неожиданно сробела:

– Прямо сейчас?.. Потом, может?

– Почему?

– Вы ж в гостях?

Ирина Сергеевна начала испытывать нетерпение: была сыта по горло своею гостьбою.

– Не очень болен?

– Хуже не бывает.

– А чего ждать тогда?..

Бабка помялась, признала ее правоту, уступила и ей, и зову собственного сердца, повела к себе, соблюдая при этом непонятные для Ирины Сергеевны меры предосторожности: шла впереди, в нескольких шагах от нее, не оборачивалась и как бы указывала дорогу закутанным в шерстяную шаль туловищем...

Изба, куда она ее привела, была нищая, как многие другие здесь: Ирина Сергеевна уже к этому привыкла - но опрятная и чистая. Их встретил старик, молча вышедший из полутьмы жилища и столь же безгласно потом в ней растворившийся. Молодая мать, с виду потерянная, беспомощная и тоже словно немая, провела их к ребенку. Тот лежал в глубине избы, в духоте и сумраке, считавшихся здесь полезными для здоровья: из завешанной тряпками кроватки слышалось частое и прерывистое дыхание.

– Живем так,- извинилась бабка, представляя таким образом и избу, и ее обитателей; она успела смотать с себя платок, и лицо ее из треугольного стало обычным, овальным.- У нее муж сидит,- сообщила она, во избежание прочих объяснений.- Год дали за хулиганство. Перебиваемся, как можем. Ему еще посылки надо посылать. Не кормят их там, что ли?

– Сын ваш?

– Зять, милая, зять - какая разница? Все - одна семья, другой не будет. Вылечи его, а то эта руки на себя наложит...

Молодая, занятая в эту минуту распеленыванием ребенка, заметно дрогнула.

– Дайте!- потребовала Ирина Сергеевна: в ней вдруг начало закипать глухое раздражение, обычно ей не свойственное,- видно, она напрасно пила за обедом водку.- Разверните его!..

У нее не было с собой трубки, она слушала ухом, но и без нее было ясно, что у ребенка тяжелая пневмония.

– Надо в больницу везти,- не допускающим возражений голосом (хотя никто с ней не спорил) сказала она, и бабка, которая принимала решения в этой семье, вначале усомнилась в правильности выбора, но, заглянув в ее каменное лицо, пошла на попятную:

– Надо так надо.

– Надо бы сбегать к Софрону вашему, машину сюда пригнать, но, боюсь, быстрей будет на руках отнести - здесь рядом. Оттуда уже поедем... Оденьте его...

Мать стала покорно облачать ребенка в теплое, бабка - кутаться в шаль, а Ирина Сергеевна воспользовалась мгновением, чтоб еще раз оглядеться. Странная мысль пришла ей тут в голову: отчего ей так трудно давался тот дом, блестящий и преуспевающий, и так легко было в этом, затерянном среди других и терпящем бедствие... Но в следующую же минуту она, занятая делом, забыла праздные сомнения, и вопрос этот (роковой для российской интеллигенции, которую, как известно, сердце тянет в одну сторону, а ноги несут в другую) так и остался не отвеченным, повис в спертом, душном воздухе...