Чтение онлайн

– Это зависит от свойств пота,- процитировал из учебника совсем уже потерявшийся фельдшер, и Пирогов, слышавший в жизни всякое, уставился на него во все глаза.- У него сыпь полиморфная,- припомнил он еще: он читал книги, которые сообщали ему то же чувство спокойствия и порядка, как и чистота в его жилище.- Я ему кальций дал...

Еще немного, и он бы обелил себя вчистую, но Пирогов грубо прервал его:

– Кальций ты своим курам дай: чтоб скорлупа была толще... Ты, оказывается, знал все?.. И давно это у них?

– Лет пять... Насколько мне известно...- Ефремов собрался с духом и решил не отступать далее:- Я считал, это у них инфекционно-аллергическое.

– А у них вот чесотка.- Пирогов умел быть жестоким.- К дерматологу их не водил?

– По телефону консультировал.- Ефремов побоялся подвести боготворимую им Наталью Ефремовну.- Решили, что это синдром наследственного диатеза.

– Она по телефону больных смотрит?..- Пирогов ругнулся про себя.- Ладно. Про синдром мы уже слышали. У тебя серная мазь есть?

– У меня все есть,- мрачно похвастал тот.

– Вот и вымоешь их и натрешь этой мазью.

– Своими руками?!- ужаснулся фельдшер и замер как подстреленный. Лукьянов тут ухмыльнулся и пошел вон из избы: он никогда не досиживал до конца представления, уходил, когда развязка делалась очевидна: был, что называется, зритель-одиночка.

– А какими еще? Иван, не уходи никуда!..- успел бросить Пирогов водителю.- Ты за школу полставки получаешь? Фельдшер собрался уже отказаться от половины ставки, которая оказалась сопряжена с беспримерными душевными муками, но Ирина Сергеевна пришла ему на помощь: -Разберемся, Иван Александрыч,- и фельдшер, поняв ее с полуслова, сложил руки в просящей елочке: -Ирина Сергевна?! Поможете?!
– Она тебе так нужна?- У Пирогова были другие виды на детскую докторшу, но Ефремов взмолился: -Не то слово! Как свет в окошке, как солнце на небе!..- и Иван Александрович, переглянувшись с Ириной Сергеевной, оставил ее в Ивановке - захотел лишь взглянуть напоследок на здешние лекарственные склады: в районе о них ходили легенды, и слух о японском порошке был их отголоском...

Медпункт был на другой половине дома. Одна из комнат была отведена под хранилище.

– Такого и у меня в больнице нет,- признал Пирогов, оглядывая полки, на которых в идеальном порядке, с латинскими и, ниже, отечественными наименованиями лежали коробочки, флаконы с таблетками, пузырьки и прочие достижения фармакопеи.- А мази где?

– Мази - где им положено: на холоду.- Фельдшер открыл холодильник, где было то же ослепительное единство в разнообразии.- У меня не только мазь Вилькинсона, но и бензоил-бензоат есть: он современнее.
– Вот и отдай его детям. А взрослым дашь серную: пусть пачкаются... Надо будет у тебя обыск провести с экспроприацией. С больницей надо поделиться, иначе говоря...

– Пусть сами что-нибудь соберут сначала, потом национализируют.-Ефремову не понравилось окончание разговора, и он хлопнул дверью холодильника.

– Все равно без дела лежат. Ты же им синдромы ставишь...- Фельдшер не отвечал на провокации и хмуро молчал - Пирогов не стал дразнить его больше...

Они вышли к машине. Рядом стоял Лукьянов.

– За чесоткой ехали? Через метель и бураны?.. И охота вам оставаться, Ирина Сергевна? Я вон и то - чесаться начал.

– Сами ж говорили - скорая помощь?

– Так скорая помощь - это как? Приехал, поставил диагноз, назад унесся. А вы остаетесь. Это если б моя б так поступала? Я б ей, пожалуй, отставку дал, от ворот поворот... Ладно. Приеду за вами завтра. Если снега большого не будет. А пойдет, оставайтесь тут до весны, с этой чесоткой вместе...- и мужчины уехали веселиться в Александровку...

Ирина Сергеевна почувствовала себя в первую минуту покинутой, но в следующую - одумалась: она же сама на этом настаивала. Иван Александрович поглядел на прощание едва ли не с робостью и с сожалением определенного рода, и она, припомнив этот взгляд, пришла в иное, приподнятое и почти окрыленное, расположение духа...

– Надо обойти дома,- сказала она Ефремову,- выявить чесоточных, помыть их в бане и обработать бензоил-бензоатом. Работы у нас - хорошо, если за день справимся.

Ефремов сознавал ее правоту, крепился, держал марку, но ему было не по себе, он нуждался в нравственной поддержке.

– Я, конечно, чистоту люблю: из-за этого и пошел в фельдшеры.

– Так за чем дело стало?

– Чтоб так - своими руками?.. Для этого младший персонал должен быть. Санитары, иными словами, а их нету.

– Старший возьмите вместо младшего. Я же вам помогаю. Надо кому-то...- и он поник, устыженный...

Домов было не так уж много. Через пару часов подворного обхода они выявили два десятка больных детей - взрослые не захотели раздеваться: не то из стеснительности, не то от стыда оказаться чесоточными. Но они внимательно следили за ее действиями и находками, да и она охотно объясняла им увиденное: то, чему сама только что выучилась. Ефремов, глядя на нее, смелел и приободрялся. Вдвоем они переоборудовали один из классов школы во временную баню, а во дворе устроили прожарочную. Из последней затеи, правда, ничего не вышло: родители сообща решили выбросить старую одежду, увидев, во что она превращается после их обработки, но в любом деле бывают свои издержки, и порой немалые. Ефремов принял участие и в общем омовении, предварявшем столь же всеобщее помазание. Она мыла девочек, он - мальчиков. Перед этим он облачился в самый немыслимый балахон, какой только можно себе представить: сочетание противочумного костюма с противохолерным,- натянул на руки три пары хирургических перчаток, но чем дальше шло дело, тем больше скидывал он с себя прорезиненного белья и тем веселее и отчаяннее становился: озорно плескал из шаек на намыленных ребят, покрикивал, обещал поддать жару, так что те были в восторге. Но еще больше нравилось им проходить экзамен на чистоту у Ирины Сергеевны, которая была у них как бы приемщицей и браковщицей: она, тоже налегке, в рубашке, в высоко подоткнутой юбке, стояла в дверях и не выпускала тех, кто, по ее мнению, был грязен дети, по озорству, норовили проскочить обманом, но то, что их возвращали назад, на домывку, было еще интереснее, превращало баню в увлекательную игру, в состязание с выбыванием победителя...

– Залили все,- заметила Ирина Сергеевна, оглядывая учиненное ими наводнение.

– Ничего, уборщица подотрет... От воды еще никому плохо не стало... Тут земля рядом - в нее уйдет...-Ефремову было жарко, он давно уже расстался со своим египетским одеянием, остался в свободной хирургической пижаме, но перчаток не снял: на это его не хватило.- Красота какая, Ирина Сергевна! Торжество науки гигиенической! И главное - не на словах, не в книгах, а в действительности!..

Поздно вечером в баню потянулись родители. Дома, после ее ухода, при свете тусклого электричества, они подвергли друг друга пристрастному осмотру и даже обыску и быстро разобрались в своих заболеваниях. ( Медицина - вообще дело нетрудное: чтобы лечить, не нужно кончать институтов, надо только знать точные диагнозы.) Вечером, отдыхая от праведных трудов и угощая Ирину Сергеевну каким-то особенным, только у него имеющимся или даже растущим чаем, соединяющим в себе полезные свойства растений степи и леса вместе взятых, Ефремов отдавал должное Ирине Сергеевне и изливал ей свои чувства:

– Сегодняшний день, Ирина Сергевна, благодаря вам, ни с чем сравнить нельзя! Вы не видели, с каким выражением лица они шли мыться! Вода - великая стихия, она во всех религиях участвует!

– Они что ж, никогда не моются?

– Моются, но это не то, это они в неурочный день вышли! Сколько я им говорил: чистота - залог здоровья, мойтесь чаще, и все путем будет, да, видно, нужна чесотка, чтоб они поверили!.. И я не на высоте оказался, но что ж? В медицине никогда всего не узнаешь, где-нибудь дураком да окажешься!.. Я был раньше большой поклонник Натальи Ефремовны,- продолжал он без видимой связи с предыдущим,- потому что, как и она, люблю кожные заболевания, а теперь вижу: новая, настоящая, звезда появилась на нашем небосклоне... Она здесь ночевала однажды,- прибавил он - совсем уже некстати.- В самом начале, пока еще на вызовы ездила...

Он ограничился этим: ни за что бы не сказал большего, но Ирина Сергеевна, знавшая нрав Натальи, легко представила себе все прочее.

– И дальше что?- спросила она только.

– Что дальше?..- Он понял, что проговорился, и развел руками.- Бываю там, но это ж не то... Зайдешь на минуту - в кабинет ее ужасный...- Он замолк, глянул мученическим взором, но Ирина Сергеевна не посочувствовала ни взгляду его, ни вынужденному одиночеству и затворничеству. Она, как и Иван Александрович, принимала близко к сердцу детские жалобы, но к взрослым, и к мужским в особенности, часто оставалась глуха - хоть и понимала их несложное содержание. Может быть, ее сердце вообще не было расположено к такой жалости, а может, к этому времени оно было уже занято... Ефремов все понял: он был чувствителен, как красная девица и как перетянутая струна, дрожащая от малейшего прикосновения и даже - сотрясения воздуха. Он встал из-за стола, усмехнулся.