Чтение онлайн

– Перестань! Что за манеры у тебя?.. Ты как учитель один. Тоже - теорему Пифагора мне рассказывал, будто я ее не знала, - очень ему "штаны" эти нравились, а потом целоваться полез.

– Спасибо за сравнение... Когда это было? Теорему Пифагора в пятом классе проходят.

– В восьмом. Повторяли перед экзаменом. Я тогда видная была, рослая, заметная... Меня все глазами провожали.

– А ты?

– А я скромная была - серьезная, как ты говоришь. Как этот Сеня.

– И чем кончилось?

Она помедлила:

– Тебе все знать надо?.. Сам говоришь, не надо в чужие дыры лезть...

– Своей нет - поэтому.

– Нахал ты после этого... Не нашего поля ягода, как Торцов говорит... Уеду вот, как два года отработаю, в деревню свою, рязанскую - там молодые люди тихие, мечтательные, про любовь говорят, за руки не хватаются...- и поглядела на него:- Что ж ты так за женщинами ухаживаешь? Наговорил с три короба - и все гадости... Разве можно о таких вещах говорить? Сказал бы что-нибудь легкое, приятное... Поцеловался бы для приличия...

– Попробовал только что. Не заметила?

– Было что-то непонятное. Ткнулся в грудь, как кутенок в мамку.

– Типун на языке вскочил - поэтому. Вообще-то я специалист в этом деле. Обожают.

– Не очень верится... Что ты вообще болтаешь?

– Не могу... Рот болит... И чувствую себя нехорошо. Поэтому и развел, наверно, эту антимонию...

– Не вовремя это у тебя,- успела только сказать она: по инерции.

– А когда болезнь вовремя?

Она пригляделась к нему, встревожилась:

– Что у тебя?.. Тут же не видно ничего. Пойдем на свет. Под фонарь на улице... Что за день сегодня?!.- и поглядев с суеверным чувством ему в рот, обнаружила, при свете фонаря, те же язвы, что и у тарасовских детей, а, пощупав лоб, нашла его потным и дышащим жаром. Со стороны эта врачебная пара производила, наверно, странное впечатление: дикарей, обменивающихся ритуальными приветствиями, или актеров, разыгрывающих немую сцену.

– Полный набор?- удостоверился Алексей.- А я сам только сейчас понял. Умный слишком стал - самому противно.

– Помолчи,- сказала она, медленно собираясь с мыслями.- Это все меняет.

– Что меняет?..- Она отмолчалась.- Что у меня?

– То же, что у других,- словчила она, уже справившись с собой: будто белый халат надела.

– А у других что? Это совсем другой интерес принимает: когда сам заболеваешь.

– То же, что у тебя. Пошли - не разговаривай. А то язвы болеть начнут...- и повела его к дому, затем - по ступенькам, которые вовсе не скрипели: Тоня придумала это ради красного словца или из девической вредности - постучала.- Открывайте!..- крикнула она, не желая входить в дом без спроса, забарабанила в дверь сильнее.

– Кто колотит так?!
– удивилась Марья Егоровна, выйдя.- Кому неймется?

– Принимайте больного,- сказала Ирина Сергеевна.- Положите его в отдельное помещение.

– Так он вроде один у нас ночует?

– Особую посуду ему дадите и полотенце,- распоряжалась Ирина Сергеевна.-Белье потом надо перекипятить будет. Я приду завтра - в больницу его отправлю.

– Меня на дому надо вести!- заныл тот.- И сидеть со мной. Как с больным ребенком!

– И вправду заболел?- поняла наконец хозяйка.- Что-то скоро слишком... Я думала, вы не за тем стучитесь.

– Подцепил заразу местную.- Ирина Сергеевна не обратила внимания на ее игривые намеки.- Нет у них, в Москве, иммунитета.

– Откуда ж ему там взяться,- рассудила Марья Егоровна,- когда его и здесь днем с огнем не сыщешь? Пойдем, Алексей Григорьич, положу я тебя в комнату отдельную, дам тебе миску особую, железное ведро тебе рядом с кроватью поставлю - будем тебя дезинфицировать...

38

Шла вторая неделя болезни Алексея Григорьевича. За это время лихорадка спала, чувствовал он себя сносно - только язвы во рту болели и саднили: трудно было есть и даже разговаривать. В больницу его не взяли: оставили дома до выяснения диагноза, для чего решили непременно уже вызвать профессора, как если бы Алексей, с его московской значительностью и предполагаемыми столичными связями, оказался последней каплей, переполнившей чашу общественного терпения. В ту минуту, когда мы подбираем отложенную на время нить повествования, он находился в своей комнате и возле его кровати, будто она посещала больного в больнице, сидела Марья Егоровна. На ней было недавно вынутое из сундука, еще державшее на себе запах нафталина, старомодное суконное коричневое платье с кружевными оборками, делавшее ее похожей на школьницу: оно не молодило ее, но как бы скачком, минуя юность, возвращало в детство; она говорила что на ум придет и сравнивала, от нечего делать, нынешние времена с минувшими, отдавая теперешним предпочтение.

– Сейчас, можно сказать, все есть,- доказывала она - без большого энтузиазма, но с искренним убеждением: она была природная оптимистка.- А что? Мяса нет? Колбасу раз в квартал завозят? А вот у нас в тридцать первом году: я тогда на Волге рыбачила - голод был: так трупы по дороге ездили... Не верите? А я как сейчас помню: мой сосед Васька на телеге сидит, лошадь его везет, а он ничего уже не видит - умер, пока ехал. Хорошо - учитель, добрая душа, лошадь остановил и повез на кладбище. Помер, а она не чувствует!..- Она остановилась на этом факте как на особо примечательном.-Это разговор один, что они покойника чуют. Может, и чуют, когда от него дух уже идет, а пока теплый, не ощущают... Чего не ели только? Кору с деревьев толкли, с травой вместе вываривали, а что проку? Ноги сильней пухнут, а есть так же хочется. Поранишь щиколку, а из нее вода течет! Правда!.. Опять не верите?

– Почему? Голодные отеки называется.

– Видите! Всему есть название. А сейчас - живи не хочу, все есть, даже неинтересно.

– А что приоделись? При параде?

Ей польстила такая наблюдательность.

– Я ж говорю, у вас глаз зоркий... Это годовщина у нас сегодня. Пятнадцать лет как живем вместе.

– Отмечать будете?

– С кем? Этого не знает никто - в газетах об этом не сообщали. Посидим просто, пирога попробуем: как удался он.

– Значит, праздновать будете.

– Какой же это праздник? Вторую свадьбу не празднуют. Мы и тогда с ним не отмечали. Помогать друг другу сошлись - как в колхоз вступили. Да я вам это говорила уже, наверно... Говорила или нет?

– Не помню. У меня от этой инфекции всю память отшибло. Нравились хоть друг другу?

Она сдержанно усмехнулась.

– Его надо будет спросить... Вроде не противны были, раз прожили столько вместе.

– И платье с той поры?

– Еще раньше куплено. Но когда сходилась с ним, я, верно, его носила.

– Поэтому и надели сегодня?

– Да нет, оно у меня как бы выходное, что ли.

– С того времени?

– Да я редко на люди выхожу. С тех пор ничего, кажется, не купила.

– А что так?

– Да что деньги на пустяки тратить? В моем-то возрасте?.. В молодости, правда, любила принарядиться... Зайдете к нам? От моих борщей отказались может, пирог понравится?

– Рот болит. Глотать больно. Не болезнь, а наказание.

– Да что ж это за болезнь у вас такая?!- не в первый раз уже удивилась она.- Как хоть называется?

– Сами толком не знаем. Бруцеллез, говорят. Сегодня профессор придет, скажет окончательно.

– Не похоже. Бруцеллез-то мы видели...- Она испытующе поглядела на него, по-своему оценивая его состояние.- Стопочку вам поднести можно, я думаю.