Камера смертника
Шрифт:
– Здравствуйте, Ирина, – улыбнулся я, очарованный всплеском ее эмоций. – Так вот вы, оказывается, в каких кругах вращаетесь? Вы позволите, девушки, украсть на некоторое время вашу подругу?
Девушки не возражали, а только переглянулись с завистью, что у Ирины такие знакомые.
Я увел ее к себе в кабинет. Мы пили кофе и болтали. Сначала Ирина была напряжена; чувствовалось, что ей страшновато, что ей неудобно задавать этот вопрос. Я это понял и поспешил ее успокоить. Все улажено, больше ее никто никакими претензиями не потревожит, она может забыть о происшествии как о страшном сне. Это очень приятно видеть, как встревоженная девушка с облегчением вздыхает, как тревога пропадает с ее лица, как на смену ей приходит безграничная благодарность. Я был счастлив.
Потом разговор перекинулся на мою гостью. Она действительно оказалась художником. Работала в одном рекламном агентстве художником-дизайнером и все свободное время посвящала живописи. Они с подругами вместе снимали помещение, где и оборудовали себе студию. Родители? Они далеко, в деревне. Она девочкой поступила после школы сюда в художественное училище, окончила… Так и осталась здесь. Снимает с подругами квартиру, работает. Машина? Нет, не заработала, конечно! Родители настояли. Там, в деревне, бабушка умерла. Жила она в отдельном доме. Чего же с ним делать? Вот и продали. А по осени кое-какую живность забили. Вот отец у знакомого старенькую «восьмерку» и сторговал. Из хороших рук машина, и в деревню теперь можно ездить к родителям самостоятельно, не зависеть от автобусов. Жалко… теперь вот чинить надо. Бампер гремит, на соплях держится.
– Мне очень хочется посмотреть ваши работы, – сменил я тему с тягостной на более приятную. – Мне кажется, что вы любите рисовать природу, солнечные пейзажи.
– Люблю, – с загоревшимися глазами проговорила Ирина. – Только все по настроению. Ведь истинное очарование бывает не только в солнце, но и в дожде. Это надо увидеть, почувствовать и передать настроение красками. А еще я очень люблю рисовать старый город, его историческую часть. Смотришь иногда, а рука сама стремится внести что-нибудь из тех времен. Дам в пышных платьях с зонтиками, пролетки с откинутым верхом…
Как-то неожиданно получилось, что Ирина сама изъявила желание показать мне свои картины и мастерскую. У меня и в мыслях не было, что ей импонировало внимание человека, который распоряжался выставочным салоном. Я искренне полагал, что приятен ей как духовно близкий человек.
Мы приехали к старому двухэтажному деревянному дому с каменным фасадом. Ира открыла кодовый замок и повела меня по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Я ожидал увидеть ободранные двери со следами клеенки, утеплителя, помойные ведра и что-то в этом роде. Не знаю, откуда взялись такие ассоциации. Наверное, виною мой природный пессимизм, опасение во всем видеть и предполагать худшее.
Однако и лестница, и площадки перед квартирами оказались чистенькими, никакого запаха кошек и мышей. И дверь, к которой подошла Ира, оказалась приличной, вполне современной железной. А за ней квартирка, состоящая из трех комнаток и кухоньки. Наверное, в каждой и была отдельная студия, оборудованная и обставленная так, как хотелось мастеру.
Первая же комната оказалась владением Ирины. Абсолютно пустая, если не считать застеленного пледом старинного дивана с высокой спинкой и полкой на ней. В центре – станок, небольшой стеллаж у окна с красками, кистями, ветошью, еще с чем-то. А вдоль стен – рамы, заготовки, эскизы.
И Ирина принялась возбужденно демонстрировать мне свои творения. Это не интересно, это не получилось, это не закончено, а вот это… Вот! Смотрите! И я смотрел. Нельзя сказать, что я был чем-то поражен или восхищен. Ничего меня особенно не потрясло. Или я уже не тот, что был раньше, зачерствел… Или я в самом деле ничего в живописи не понимал… Но больше всего мне нравилось смотреть на Ирину, как блестят ее глаза, с каким жаром она рассказывает, демонстрирует, как она смотрит на собственные картины, особенно на те, которые, по ее мнению, особенно удались.
– А это? – в который уже раз пытался я посмотреть работу, которую Ирина игнорировала.
– Не стоит, – морщилась Ирина, – позже. Сейчас у меня слишком хорошее настроение, чтобы смотреть те. Это… это написано, когда я была в переживаниях после аварии, когда мне было плохо, когда испытывала отчаяние.
И опять ее глаза готовы были налиться слезами. Она опять так стиснула руки перед собой, что мне захотелось пожалеть девушку. Ведь я ей уже помог, значит, могу утешить, помочь. И я, приговаривая успокаивающие слова, приобнял ее за плечи, взял за руку. Она благодарно посмотрела на меня. И получилось так, что ее глаза оказались близко-близко перед моим лицом. Я смог, наконец, пристально их разглядеть. Каждую жилку, каждую складочку века, каждую волосинку бровей. У нее была очень нежная гладкая кожа и красиво очерченные губы. И казались они такими мягкими, теплыми.
Не знаю, что на меня нашло. Я никогда не был бабником, а тут… Я вдруг провел пальцем по ее щеке, потом еще и еще раз. По щеке, к височку, где закручивался завиток волос. Потом очень нежно ладонью.
– Как здорово, – прошептала Ирина. – Так приятно.
И я потерял голову. Мои пальцы смело коснулись ее губ, провели вокруг, ощутили их мягкость, нежность, теплоту. И они чуть приоткрылись, показалась белоснежная эмаль зубов. Я приблизил свое лицо и коснулся ее губ своими губами. Они несмело шевельнулись мне в ответ. А я стал жадно и пылко целовать ее, зарываясь своим ртом в ее рот, покрывал поцелуями ее лицо, шею и снова возвращался к губам.
– Я вам так благодарна за помощь, – шептала Ирина, не сопротивляясь, а только придерживая меня руками за локти. – Я была в таком отчаянии, мне было трудно работать.
– Да ерунда все это! – судорожно выдохнул я ей в лицо, потому что мне не хватало дыхания. – Я мог помочь, а значит, должен был. Ты такая… такая…
– А тут такая встреча, – шептала Ирина куда-то мне в затылок, потому что мое лицо зарывалось в ее шею, губы мои уже шарили между верхними расстегнутыми пуговичками ее блузки, а руки, до этого страстно и нежно тискавшие спину девушки, уже были в опасной близости от ее груди.
– Я так рад, что это произошло, – шептал я, уже ничего не соображая, – я так ждал этого…
И все! Больше я себя уже не контролировал. Левая рука под поясницей Ирины напряглась и прижала ее тело ко мне со всей страстью, на которую я был способен. Правая рука решилась и жадно обхватила одну ее грудь. Та была удивительно мягкая и упругая одновременно, я так отчетливо ощущал ее набухший сосок. Путаясь лицом в отворотах блузки, я хватал ее грудь губами прямо через тонкую ткань. Я так прижимался к ней телом, я так втискивал ее в себя… Она не могла не чувствовать, как я возбужден, как…
Дрожащими руками я все же расстегнул блузку и обезумел от вида кружевного белого лифчика и кожи грудей, которая виднелась там. Схватив ладонями ее тело, я мял его, дурея от желания. Лифчик каким-то образом оказался под ее подбородком, а я уже рылся лицом в ее грудях, целовал их, ласкал губами соски, тискал руками и стонал. Безумие… безумие! Рукам было уже мало того, чем они обладали; они потянулись ниже, туда, где находилось то, что я помнил, – плотные пухлые ноги, круглые колени, бедра, так аппетитно обтянутые юбкой…