Чтение онлайн

В тот вечер, который плавно перешел в ночь, вся троица во главе с Барановым недолго шлялась по улицам. Около двенадцати ночи парни потянулись на Промышленный проспект. Что там происходило почти каждую ночь, я уже знал. И знал прежде всего от автолюбителей, которые предупреждали друг друга, чтобы не совались ночью на эту улицу. Там устраивались бесшабашные и дикие гонки на машинах. И просто гонки, и соревнования на скорость трогания с места, и на набор скорости, и на развороты на большой скорости. И ясно было, кто там развлекался. Те, кому не жалко машин, те, кому папа купит другую взамен этой, изуродованной. И понятно, почему милиция не вмешается и не разгонит этих ночных гонщиков.

Я аккуратно и незаметно втерся в толпу зрителей, в основном молодняка с пивом в руках и завистливыми глазами. Смотрел, слушал, стискивая в кармане рукоятку пистолета, и думал только о том, чтобы не упустить случай, если он мне представится. И он представился.

На моих глазах затеялся какой-то спор, сути которого я не понял, но Паша Баранов убедил одного парня, что способен на его машине что-то доказать. И они договорились, что после третьего заезда Баранов это сделает.

Я понял, что мне нужно сделать. Баранов в машине будет один, он пролетит два квартала и потом развернется, чтобы ехать назад. Машина приметная – черная «девятка» с четырьмя дополнительными фарами на кронштейне, укрепленном на крыше. И сам Баранов приметен: на нем безрукавка ярко-красного цвета – судя по всему, от импортного горнолыжного костюма.

Времени у меня было всего минут десять. Я постарался незаметно отделиться от толпы зрителей и отойти за деревья тротуара, что пролегал между проезжей частью и забором машиностроительного завода. Прибавив шаг, я почти бегом преодолел это расстояние в два квартала под рев то и дело проносившихся туда и обратно машин ночных гонщиков. А затем, за закрытыми на ночь киосками, проделал ряд упражнений на восстановление дыхания.

Посторонних машин на этой улице не было. Практически все знали, что здесь творится по ночам. В квартале справа от меня медленно проехала милицейская желто-синяя машина. Это опять вызвало в душе целую бурю возмущения и ненависти. Это ведь в самом деле как раковая опухоль, метастазы которой проникли во все органы и уголки организма. Все знают, все друг друга покрывают, все между собой связаны. А что остается нам, мне?

Я стиснул зубы, нащупал в кармане рукоятку пистолета и плотно обхватил ее ладонью. Палец аккуратно лег поверх спусковой скобы. Я был готов. Рывок, и оружие окажется на свободе. Патрон давно загнан в патронник, мне останется только сдвинуть флажок предохранителя и отвести назад курок. До щелчка. Когда я тренировался, мне этот звук нравился – он был каким-то значительным, весомым. Как приговор, как последний забитый гвоздь. К примеру, в гроб.

Я стоял, прислонившись плечом к металлической стенке киоска, и ждал. Я сам был как этот щелчок взводимого курка, сам себе казался значимым. Я сознательно встал на эту борьбу, потому что был избран самой природой, самим мирозданием. Мне было дано вернуться с того света, выбраться из могилы, и теперь у меня есть право карать тех, кто нас в эту могилу толкает. Сначала те, кто толкнул лично меня; теперь пришла очередь тех, кто толкает других, в прямом или переносном смысле слова.

Я гуманен, я не стану убивать всех троих парней. Убью главаря, организатора, вдохновителя. Они поймут и ужаснутся! Им этого урока хватит на всю жизнь. А его отец, этот депутат, пусть вспомнит и осознает, что он такое вырастил, воспитал и есть ли у него моральное право быть депутатом.И отцы дружков Баранова после этого пусть схватятся в ужасе за головы, пусть поймут, насколько их дети были близки от смерти, от наказания. И вот оно! Решение и выход!

Я вдруг понял, зачем сейчас сделаю это. Не только для кары, не для возмездия. Богатенькие папаши поймут смысл этого убийства. Они обязательно испугаются, а когда поймут, что главный виновник мертв, тогда и заставят со страху своих сыновей признаться и подписаться. Вот тогда невиновный и окажется оправданным, он окажется на свободе.

От восторга, который вызвала эта догадка, я готов был заорать на всю улицу, захохотать в полный голос. Вот он смысл, высший смысл! Я слишком погряз в собственных проблемах, в унынии, в одиночестве, которое окутало меня, как утренний туман реку. Но есть в одиночестве и свое рациональное зерно. Ты размышляешь, ты страдаешь, мучаешься и прозреваешь…

Красная приметная куртка исчезла в кабине черной машины. Очень хорошо, что он надел ее сегодня, издалека видно. Я изготовился и в последний раз осмотрелся по сторонам. Прохожих не видно, машин нет, киоски и торговые палатки закрыты. Надо было бы посмотреть еще и соседнюю многоэтажку. Может, кто на балконе курит? Или у нее балконы выходят на другую сторону? Плевать, потому что машина приближается на бешеной скорости, ревет пробитый глушитель (или специально так сделанный); где-то тут Баранов затормозит и развернется. Не знаю, где и в какой момент, но планы я ему спутаю. Он еще не понимает, что живет последние секунды своей жизни…

Машина несется со скоростью явно больше ста километров в час. И не собирается тормозить. Вот уже скоро она поравняется со мной! Сначала я думал остановить Баранова, просто выйдя на дорогу и встав перед ним. Он просто обязан будет остановиться. Он даже выскочит из машины, чтобы поорать на меня, а я в этот момент его и убью, особенно насладившись тем, как перекосится от страха эта наглая, сытая и довольная рожа.

И тут я решил изменить план, особенно если учесть сложившуюся ситуацию. И ведь никто сразу ничего не поймет! И из-за рева мотора выстрелов могут не услышать. Или не сразу понять, что это выстрелы. Надо только попасть. А если не попаду, тогда первый вариант с выходом на дорогу, но только когда Баранов развернется. Молодец я, здорово придумал.

У меня было всего несколько секунд. Я шагнул к молодому вязу на тротуаре, поднял пистолет двумя руками на уровне глаз, прижав кисть к стволу для устойчивости. Я успел даже обрадоваться, что машина все же начала сбавлять скорость. Но это только лишь результат того, что водитель снял ногу с педали акселератора. И это хорошо, потому что, не имея тяги, машина менее управляемая.

Яочень тщательно прицелился, рука даже не прыгала. Поверх черной мушки увеличивалось в размере переднее правое колесо «девятки». До машины было не более пяти метров, когда я плавно нажал на спусковой крючок. Гулко ударил выстрел, и оружие дернулось в моей руке, обдав меня кислым запахом сгоревшего пороха. Я не успел обрадоваться и подумать, насколько звук выстрела скрылся за ревом двигателя, как машину на полном ходу бросило вправо. Скрежетнул по асфальту диск с пробитой покрышкой, машина зацепила высокий бордюрный камень и почти взлетела в воздух, переворачиваясь.

Я отшатнулся от неожиданности. Такого эффекта я не ожидал! Черная «девятка» дважды перевернулась в воздухе, пролетев мимо меня в каких-то двух метрах, и ударилась об асфальт. Открылся багажник, выбросив на дорогу какой-то хлам, машина со скрежетом проехала на боку и ударилась капотом об угол киоска. Я почувствовал, как содрогнулась от удара земля под ногами. А еще я обратил внимание, что на улице воцарилась странная тишина. Хотя, может, мне это просто показалось.

Стараясь держаться за деревьями, я побежал к машине. У нее что-то шипело и потрескивало, и я боялся, что сейчас взорвется бензин. Точнее, я боялся, что это случится, когда я окажусь рядом. Или уж пусть взрывается сейчас, или совсем пусть не взрывается, мысленно просил я. Мне нужно было сделать контрольный выстрел, добить этого урода за рулем. Убедиться, что он умер, а иначе и огород городить не стоило.

Я не добежал трех метров, когда раздался страшный хлопок, который сорвал крышку капота и отбросил прямо в мою сторону. Полыхнуло пламя, мгновенно осветив все вокруг страшным желто-красным светом. Я даже присел от испуга. Горел двигатель; наверное, пока еще взорвался только карбюратор. Но уж раз началось, то этим все не ограничится, потому что есть еще бензопровод, а он соединяет двигатель с бензобаком. А сзади нарастал рев нескольких автомобильных моторов.

Я удалялся быстрым шагом, стараясь держать себя в руках и не бежать. По ушам внезапно ударило. И тут же пахнуло страшным жаром, бензиновой вонью. Я понял, что взорвалась машина, но не оглянулся, а только прибавил шагу. Шансов у Баранова не было никаких. Живой или мертвый, но сейчас он находился в салоне горящей как факел машины. И горел вместе с ней. Живой или мертвый?

А если он еще живой? От этой внезапной мысли мне стало страшно до такой степени, что я остановился. Но этот же страх снова погнал меня вперед, подальше от ужасного места. Как будто кто-то другой переставлял мои ноги, шевелил моим телом и уносил меня в сторону от криков людей, от адского огня, от бесовских красных всполохов, плясавших на стенах домов, в стеклах окон и витрин. А если он еще живой, билась в такт шагам мысль в моей голове, а если он еще живой…

Картина избиения тремя пареньками пьяницы, доводившая меня раньше до бешенства, вдруг помутнела, стала расплывчатой. И судьба забитого насмерть человека, и судьба студента, который вмешался, а теперь стал обвиняемым и которого невинно осудят, – все это стало неважным, второстепенным. Я почти физически ощущал, как корчится в машине человеческое тело, как в легкие врывается раскаленный воздух; как загорается на нем одежда, трещат волосы, пузырится и обугливается кожа… Человек не может кричать от ужаса и нестерпимой боли. Последний неистовый всплеск безумия швыряет его в бездну смерти. И он больше не шевелится, а только чернеет. Лопается и сползает с черепа кожа, обнажаются кости рук, нестерпимо воняет горелым мясом…