Чтение онлайн

И как я через несколько дней только напал на эту газетенку… Никогда не любил откровенной «желтой» прессы, да и другой давно уже не читал. А тут подвернулась газета – и прямо разворотом с заголовком, который сразу бросился в глаза. Кажется, статья называлась «Распоясавшийся хлюпик, или Неприкасаемые дети». Как-то так. И там было написано, что трое детишек высокопоставленных родителей безобидно резвились в скверике поздним вечерком. И тут они увидели, что студент в очках зверски избивает пьяного мужчину. Они попытались заступиться за гражданина, но озверевший студент-первокурсник набросился на них, жестоко избил и обратил в бегство. И только своевременное заявление пострадавших в милицию позволило задержать убийцу. К сожалению, человек, которого он избивал, скончался от побоев на месте происшествия.

Я опешил. Речь могла идти только о том событии, свидетелем которого я стал. Кстати, больше меня в милицию на допросы никто не вызывал. Или в прокуратуру, кто там у них убийствами занимается. Первым порывом было броситься в райотдел внутренних дел и начать доказывать, что все было не так. Но заголовок статьи вовремя меня остановил. «Неприкасаемые дети!» Вот в чем тут дело. Значит, кто-то все это дело перевернул, чтобы детишки из убийц превратились в свидетелей и пострадавших. А паренек, который не смог пройти мимо, когда творился беспредел, оказался кровожадным убийцей, маньяком!

Это же… это же… Опять на моих глазах до людей дотянулась мразь, гнусность, подлость. И ведь ничего же и никого не боятся, потому так нагло себя и ведут. Ведь наглость же несусветная, ложь беспардонная, а никто ничего не докажет! Даже журналисты. А ведь есть еще я, настоящий свидетель того, что там произошло на самом деле. Я же должен бежать и доказывать… Стоп!

Я горько усмехнулся и посмотрел на себя как бы со стороны. Снисходительно посмотрел и с жалостью. Что я докажу? Там папаши с такими деньгами, что… Меня запросто признают ненормальным, чтобы только рот заткнуть. Если только не что-нибудь похуже… Один раз мне уже рот заткнули. Сырой землей!

Нет, не в прокуратуру надо идти, не в глаза их бессовестные смотреть. Надо… надо наказывать так, чтобы… чтобы этому студенту не обидно было, чтобы… И опять, прежде чем я осознал умом, прежде чем у меня начал складываться какой-то план действия в голове, я уже шел по улице, вглядываясь в мелкий шрифт в конце газеты в поисках адреса редакции. Мое подсознание все решило.

Разумеется, я не стал говорить там, кто я и что, какое к тому происшествию имею отношение. Я представился лидером общественного движения, которое ратует за достойное воспитание молодежи. Предложил включиться в эту борьбу за истину, и мне раскрыли кое-какие факты. Оказывается, дело сляпали на основании того, что погибший жил в одном подъезде со студентом-обвиняемым. И нашлись свидетели того, что погибший был дебоширом, пьяницей и задирой. Якобы он постоянно и всюду нарушал общественный порядок, а с семьей подозреваемого его вообще связывает определенный скандал. Якобы этот пьяница посягал на честь матери паренька. И естественно, у него нашелся мотив убийства, да еще поздним вечером в уединенном месте. А у троих свидетелей, которые мирно прогуливались неподалеку, оказались отличнейшие характеристики с мест учебы с печатями и подписями первых лиц учебных заведений. А к подозреваемому, как выяснилось, была масса претензий у педагогического состава и деканата. Его, оказывается, уже наметили к отчислению, несмотря на хорошую успеваемость.

Весь этот ворох нелепицы на меня вывалили вместе с фамилиями родителей трех «свидетелей». Один оказался владельцем, как это теперь модно называть, известного в городе холдинга. Второй папаша слыл лидером в продаже автомашин, а третий – известным местным демократом, который в дни путча шумел больше всех и призывал к неповиновению. Его-то сынок, как это ни странно, и оказался заводилой в этой троице.

– Да-да, – убеждал меня журналист – автор статьи. – Такая вот извращенная фантазия, и такое же мировоззрение у парня. Не богатенькие оказались в этой ситуации и в этой компании лидерами, а именно Павлик Баранов. Особых богатств в семье нет, в политику папа еще не пробился, поэтому все блага жизни в далекой перспективе. Вот он и самовыражается, пытается доказать право на свое место под солнцем. Этим двум доказывать ничего не надо – у них и так есть деньги, обеспеченное будущее; и они могут позволить себе роскошь разрешить их развлекать, придумывать им занятия повеселее. Вот он и развлекал их. Вы не представляете, сколько за ними делишек, только никто доказывать не будет. И изнасилование двух несовершеннолетних девчонок, и угон с целью покататься автомашины, которую они разбили вдребезги.

Все было интересно, но бесцельно. Приговор мной уже вынесен, и меня в редакции интересовали только два вопроса: как мне найти Пашу Баранова и как его узнать. Естественно, задать эти вопросы вслух я не мог, но информацию все равно получил. Косвенную. И фотографию из материалов статьи, которая готовилась два месяца назад, но так и не пошла, мельком увидел.

С фотографии на меня смотрело широкое и румяное лицо. Короткие прямые волосы чуть топорщились на лбу. Наверное, вторая макушка. Паша на фотографии довольно улыбался, сидя боком в черной иномарке на водительском сиденье. Наверное, машина отца одного из дружков. На заднем плане веселье – дымит большой мангал, стол, покрытый модной в этом году одноразовой синтетической скатертью. Около стола (без стульев, по-шведски) компания в самых разных позах. В основном взрослые – компаньоны, коллеги, друзья. Стол ломится, особенно много пива.

С задним планом понятно, и я не стал терять времени. Меня интересовал только Паша. Фотография лежала возле меня всего секунд тридцать, но лицо снятого на ней парня впечаталось в мою память навсегда. Лицо широкое, глазки маленькие и смотрят, как колют. Такой, знаете, внешне приветливый, веселый, доброжелательный, а глазки колючие. Понятно сразу, что человек себе на уме, что во всем и всегда ищет выгоду. Что без выгоды для себя он пальцем не пошевелит. И понятно, что завистлив страшно. Прямо чувствуется, как ему хочется сидеть вот так же, но в своей дорогой иномарке.

Что? Откуда у меня такой талант физиономиста? Не знаю… но я понимаю, что вас интересует. Вы полагаете, что у меня просто предвзятое отношение к человеку, что я все эти качества дорисовываю у себя в голове. Вряд ли. Все-таки я педагог, несколько лет преподавал… А этот процесс, он, знаете ли, быстро учит разбираться в людях по лицу, глазам, манере говорить.

Вышел я из редакции и чувствую, что ненавижу этого Пашу Баранова еще больше. Именно после того, как на фото его посмотрел. А еще радостно мне было, что длительных поисков не будет. Вся эта «гоп-компания» живет в одном доме. Есть у нас в Городском парке такой элитный домик улучшенной планировки. С видом на пруды, где живут черные лебеди. Дом я этот знал, и мне было известно, что на территорию ни въехать, ни войти без разрешения нельзя. Огорожена она сетчатым забором, ворота для машин и калитка для жильцов открываются пультом, который есть у каждого жильца. А еще там имеется охранник и видеонаблюдение. Даже в подземном гараже.

Сколько я там времени провел! Мне не везло, никак я не мог застать этого Пашку одного. Понятно, что днем я его убить не могу: слишком много свидетелей, слишком мало уединенных мест. Да и рисоваться рядом со своей жертвой я на людях не хотел. Нужен был вечер, поздний вечер, ночь. И чтобы он был один. Он главный, и за все должен ответить.

Эта мысль была для меня как ограничитель, потому что периодически мне хотелось убить всех троих. Особенно когда я вспоминал тот вечер, как они поднимали, ставили пьяного мужика на ноги и снова били, куражась, рисуясь друг перед другом. Но убить всех троих… Что-то внутри меня подсказывало, что это уж слишком. Или…

Вот именно тогда, когда охотился за Барановым, я понял, что внутри у меня появилось какое-то раздвоение личности, которое я не чувствовал раньше. Я рассчитывал, планировал убийство и важную роль в этих планах отводил сокрытию преступления. Значит, я боялся наказания, боялся быть пойманным? Помню, что эта мысль меня буквально ошарашила. Сразу в голове все стало на свои места. Я не хочу, чтобы меня арестовали за убийства, я боюсь пытаться убить всю троицу преступников, потому что боюсь не справиться с ними троими. Я боюсь! А где же правота моего возмездия, где мои убеждения, а где… Я разве совершаю что-то предосудительное? Чего я боюсь? Я же очищаю землю от зла, свой город, людей, которые в нем живут и страдают от этой мрази. Если я буду бояться, то кто тогда поможет людям? Следователь, который сделал убийц героями и свидетелями, а истинного героя сделал убийцей? Барановы эти?

Это была ночь сомнений и борьбы с собой. Это была ночь страшных воспоминаний. А утром я уже жалел, что выбросил тот наган, который сослужил мне хорошую службу. Два дня мне понадобилось на то, чтобы найти того, кто продаст мне пистолет. На это ушла вся моя месячная зарплата, но о том, что я скажу дома Ольге, я просто не думал. Потом решу!

Это был старенький, видавший виды пистолет Макарова. Местами виднелись даже следы ржавчины, но стрелял он исправно. И еще на нем был спилен заводской номер. Я догадывался, откуда он взялся, почему обошелся мне не так дорого, как я предполагал. События в Чечне дали толчок торговле оружием в таких масштабах, что вот эти «пукалки» и патроны подешевели сразу и в разы. Гадко, мерзко, но пусть и это преступление послужит целям возмездия, целям ликвидации преступности.