Камера смертника
Шрифт:
Дождался я выхода Рябченко с работы только в восемь часов вечера. С раздражением увидел, как она садится в машину одного своего коллеги. Пришлось мне ловить «частника» и ехать за ней. Хорошо еще, что ехала моя жертва домой, а не в ресторан или на свидание. Хотя с ее-то внешностью куда она могла еще ехать?
Я рискнул и не стал преследовать машину, а назвал адрес. Ну и попросил водителя по возможности доехать быстрее. Какими-то дворами он срезал несколько раз путь, и я остался в темноте наступившего вечера ждать следователя. Она подъехала минут через десять. Точнее, подошла. Видимо, коллега высадил ее на проезжей части, а не стал заезжать во двор. Вот и она. Очень хорошо, что из шести подъездов дома фонари горели только над двумя. Это я приметил еще два дня назад, как и то, что над подъездом, где жила следователь, фонарь не горел. Это меня устраивало как нельзя лучше. Я стоял за кирпичной вонючей стенкой, которая отделяла вход в подъезд от двери камеры мусоропровода. Пистолет с патроном в патроннике и со снятым предохранителем был в кармане. Мне оставалось только вытащить его и нажать на спусковой крючок.
«Юджин». Так ведь боялся же, что его милиция поймает? Боялся! Значит, понимал, что творит нехорошее дело. И каков вывод?
«Лара». А никакого. Он же объяснил, почему боялся. Он не хотел, чтобы его остановили. Понимал, что общество не оценит, не поймет, осудит. Он себя считал в своем праве.
«Ольга Васильевна». Такие личности бывали во все времена и во всех странах. Вы вспомните хотя бы английского Джека-Потрошителя. Он же не просто убивал, не низменные инстинкты свои тешил, не наслаждался убийством как таковым. Он общество чистил от непотребности, потому что убивал исключительно проституток. Я не склонна осуждать этого Георгия, потому что он не просто человек, он не подпадает под категории, установленные законом или медициной. Он не преступник и не психически больной. Он – редкое, но закономерное явление в обществе, как уродство, проявившееся у детей, если родитель подвергся, к примеру, радиоактивному облучению. А у нас все общество подвергается скверному влиянию таких личностей, которых он вздумал истреблять. Он – наша больная совесть, он наше невысказанное, не отстоявшее на баррикадах. В нездоровом обществе нездоровые дети!
«Полковник». Ну, давайте жалеть его и ему подобных. Или вы полагаете, что нам не следует арестовывать и судить таких преступников, которые убивают за идею, из благих намерений? Извините, но тогда у нас будут одни законы для одних, а другие – для других. А он один для всех. К счастью, времена революционеров-«бомбистов» давно прошли. А он к тому же не революционер.
30 июня 2010 г.
23:59
Помните, вы спросили, как я мог выстрелить в незнакомого человека? Стоять, ждать, потом достать пистолет и выстрелить. А они все для меня были хорошо знакомые. Я настолько ненавидел каждого, я столько думал о каждом, что мог за них думать, за них выражать мысли, предсказывать их поступки. Это же понятно. Каждого я видел всего пару раз, но и этих двух раз мне хватало…
Да, я ждал в темноте у подъезда следователя не как незнакомую женщину. Я ждал ее какдавно знакомого врага, от которого я столько выстрадал и который отравил всю мою жизнь и жизнь моих близких. А ведь я не один такой, поймите! Сколько еще существует жертв в нашем городе, их жертв… А сколько их еще будет? Да, меня просто трясло от возбуждения, я думать ни о чем не мог, кроме этого.
И когда она подошла, когда ее от подъезда и от меня отделяла всего пара шагов, пистолет был уже у меня в руке и готов к стрельбе. Но тут случилось непредвиденное. Наверное, этого можно было избежать, но я не профессиональный киллер. Я просто человек, который очень сильно ненавидел.
Она подошла, и я сделал шаг из своего укрытия. Она уловила движение в темноте, а может, просто увидела мою темную фигуру. Ведь часть окон первого этажа была освещена. Она так резко остановилась, что я понял: чувствует вину, боится, понимает, что ей рано или поздно могут отомстить. Так получи, гадина!
В темноте я стрелял впервые, поэтому эффект меня не столько удивил, сколько показался, как бы это выразиться, мистическим, что ли. Внутренне я чего-то подобного ждал, но тут, конечно, просто законы физики: оружие при стрельбе выдает в темноте вспышку. И нечего удивляться. Первые два выстрела осветили пространство вокруг нас. При каждой вспышке я видел, как ее тело реагирует на попадание пуль в область груди. А третьего выстрела мне сделать не удалось.
Какой-то мужик очень торопился и поэтому дверь из подъезда раскрылась рывком и очень неожиданно для меня. Он, наверное, толкнул ее в тот момент, когда я первый раз спустил курок и не сразу все понял. А тут в свете лампочки, освещавшей подъезд внутри, он видит еще падающее женское тело. Наверное, он ее хорошо знал; знал, что она работает следователем. А может, он и сам работал в милиции. Я так решил, потому что он не испугался, не метнулся снова в подъезд или не убежал по темной улице. А может, я сам его спровоцировал тем, что опустил руку с пистолетом, а потом вообще выронил его на землю.
Такое у меня было состояние. А стрелять в этого мужчину у меня и в мыслях не было. По крайней мере в самом начале, а потом… Потом у меня, конечно, была обида, но внутренне я давно смирился с тем, что скоро для меня все закончится.
Какая обида? Нет, не совсем потому, что он помешал мне скрыться, что кинулся на ее защиту. Не потому, что сбил меня с ног и вообще вел со мной себя грубо. Наверное, он был в своем праве; он же не знал, кто я. А может, как раз и догадывался. Но дело тут в другом. Начиная с этого момента я осознал, что люди, за которых я страдал, за которых боролся, предали меня. Ведь я не мститель какой-то! Я уничтожал тех, кто перешел все границы в человеконенавистничестве, кто любил только себя самого, – уродов, зверей, нечисть. Я ведь город свой чистил от мерзости, от нечистот. А он…
Я лежална земле избитый, придавленный его коленом. Кажется, этот мужчина звонил куда-то по мобильнику, кто-то кричал неподалеку или из окон. А я видел только крупные ноги этой следовательши в темных колготках, как они коротко, конвульсивно подрагивают возле моего лица, как она хрипит и как с бульканьем из ее рта хлещет кровь. Но думал я тогда не о ее страданиях и ее агонии. Убей я ее раньше, и парень-студент не сидел бы сейчас в камере. А сидели бы в ней сейчас три отморозка, сынки богатеньких родителей. А убей я пораньше этого Баранова, то был бы жив и тот мужик, которого забили насмерть в парке. Но я же раньше не знал, поэтому никого из них спасти уже не мог. А спас я тех, кто мог пойти за ними, кого еще пока не коснулась несправедливость, зло.
Показания? Да… я начал их сразу давать… кажется. Понимаете, я был так обижен предательством людей, непониманием, негативным отношением их к себе, что отвечал, наверное, не очень связанно. Да, я не скрывал, что готовился и умышленно убил следователя. И объяснил почему. Для меня все это было большим стрессом, но теперь я припоминаю. Я даже охотно рассказывал, за что я ее убил. Из-за этих подонков, которые вместе со своими родителями подставили невиновного паренька.
И тут они ухватились за это – и сразу догадались, что это я убил Баранова. Или они уже знали наверняка? Гильза? Да, гильза там ночью на дороге, конечно, осталась, потому что я и не подумал, что ее надо подобрать. Ну и, понятно, эксперты определили, что колесо прострелено. Я и не упирался.
А потом допросы на какое-то время прекратились. Я подолгу лежал в камере на жестких нарах и ни с кем не разговаривал. Со мной там сидели уголовники, но они, по-моему, меня побаивались. Вообще-то, меня все боялись. И следователь у меня был здоровый молодой мужчина, и на допросы меня привозили в наручниках. И во время допроса за спиной стояли конвоиры. Понимаете, как это было обидно? Как будто я им враг, как будто я всех вокруг готов убить! Это страшно, когда тебя не понимают.
И я взахлеб стал говорить, когда допросы возобновились. Я говорил о подлости, которую совершили в отношении невиновного парня, я говорил об убитом мною Баранове, о том, что таким, как он, нельзя жить на свете. Что как раз они опасны для общества, а не я. Но со мной разговаривали так сухо и так официально, что я быстро осознал все. Никто меня тут не понимает, меня осуждают, понимаете, осуждают! Это было так чудовищно, так нелепо… Я не рассчитывал, что ко мне побегут с цветами или бросятся на шею. Ведь закон есть закон, а я для него все равно преступник. Но ведь эти оперативники, этот следователь, эти охранники из следственного изолятора, ведь они-то должны понять, почему я это совершил. Но никто этого не понимал и не старался понять. Хоть взглядом, хоть ободряющим жестом!
Мне стало так горько и одиноко, что захотелось завыть. Горечь и обида душили меня днем и ночью. Я стал постепенно замыкаться, отвечать односложно. Я перестал ждать признания или хотя бы сочувствия. Я вообще перестал ждать чего-либо. Я просто очень устал. Потом меня стали спрашивать про убийство капитана милиции. К тому времени я уже потерял интерес ко всему и даже не удивился, что в этом убийстве подозревают меня. Но потом я вспомнил Ирину и воспрянул духом. Я хотел всем рассказать, всех убедить, что этот капитан был негодяем из негодяев, но не успел. Мой следователь, оказывается, сам до всего докопался и без моих подсказок.