Чтение онлайн

Господи, да им, оказывается, все известно! Квачи рассказали его жизнь — как увлекательный роман; он и не думал, что это так интересно — прямо заслушался!

Обезоруживающе улыбаясь, спросил:

— Скажите, как вам удалось столько узнать?

— Вы признаете, что все это правда?

— Страшнее правды! Да веди я дневник, и то не сумел бы запи­сать точнее и правдивее!

Следователи просияли от столь высокой оценки их работы.

— То-то! — сказал чекист. — Мы чисто работаем...

— Без преувеличения, товарищи — это шедевр! Роман!

— Стало быть...

— Посади вы меня даже на десять лет, я не припомню ничего, что ускользнуло бы от вас. Поразительная работа!.. Прошу, товари­щи, угощайтесь моими папиросами. Если я вам больше не нужен, отправьте меня в Метехи... Прекрасный табак, не правда ли? Эти па­пироски продает один бывший генерал, он живет под горой святого Давида. Дешево и сердито...

Через неделю его перевели в Метехскую тюрьму и поместили в камеру, что смотрит зарешеченными окнами на Куру и серные бани.

Дверь в камеру со скрежетом закрылась.

Квачи остановился, как вкопанный: перед ним на нарах сидел Павлов.

— Павлов, и ты здесь?!

Павлов отвернулся. Затем нерешительно пробормотал:

— Я... Ты... Мне... — и слезы потекли по его бороде и усам. Боль­ше он не смог выговорить ни слова: стоял и ладонью утирал глаза.

Квачи силой усадил его на нары, сел рядом. Павлов по-прежне­му плакал и шептал:

— Так мне и надо! Так и надо... Я подлец... Не сегодня-завтра меня расстреляют... И поделом...

Они надолго замолчали. Затем Квачи положил руку на плечо Павлову и мягко сказал:

— Успокойся и расскажи, как все произошло.

— Совсем просто. Раз сто я предлагал тебе бежать. Просил, уго­варивал... Ты не послушался.

— Это правда. Не послушался — на свою голову.

— Один я уйти не мог. Да и денег не было.

— Почему не попросил?

— Потому, что без тебя все равно не ушел бы... Потом в стене под ковриком случайно обнаружил железную кассу и... Нечистый попутал. Не удержался.

— Что было потом?

— Потом... Извлек клад и подался в Батуми. В дороге ищейки сели на хвост, так с ними и доехал. Я в гостиницу, и они туда же. Снял номер, схоронил клад в печке-голандке, и тут же сменил но­мер. Через час меня взяли...

Только теперь Квачи обратил внимание на второго арестанта, громко храпящего на соседних нарах.

— Не бойся,— успокоил его Павлов. — Этот малый спит так, что пушкой не добудишься. Да и по-русски ни бум-бум.

— Продолжай.

— Сперва дай покурить. Спасибо... Обыскали тот номер, где ме­ня взяли, а в прежний и не заглянули.

— Стало быть, клад...

— Думаю, что цел. Лето, печи не топят, да и в золе копаться некому... Два месяца просидел в батумской тюрьме. Потом перевели сюда. Хотел дать знать тебе про клад, но... стыдно было, поверь. Да и кому довериться?.. Сидел мучился, ждал чего-то, а чего и сам не знаю.

— Может быть, этого дня?

Павлов резко обернулся.

— Да, этого дня! Ты выйдешь отсюда и...

— Брось. Я выйду отсюда точно также, как ты. Давай не будем друг друга обманывать. Наше дело кончено.

Павлов помолчал, подумал. Вздохнул:

— Кончено.

— А про клад надо как-нибудь сообщить Бесо и Силибистро. Пусть хоть они попользуются. И хватит об этом. Теперь скажи, что это за малый тут так беспечно дрыхнет?

— Этот? Да придурок какой-то. Случайно взяли и на днях, ду­маю, выпустят. Он болен.

— Что с ним?

— Сонная болезнь. Просыпается только, чтоб заправиться и оправиться.

Сидит Квачи у тюремного окна и смотрит на город. Внизу, под окном, блестит полоска Куры. На другом берегу копошатся татары-носильщики и рабочие Дабаханы. В ущелье с теплыми источниками женщины, подоткнув подолы, стирают белье. Чуть правее — разва­лины крепости Нарикалы. Между ее башнями и дальними отрогами зеленеет Ботанический сад. Прямо против Метехи ослы несут по гор­ным тропам мацони и уголь. В доме над Курой на широком балко­не татарское семейство гоняет чаи. По соседству с ними пронзи­тельно распевает граммофон. Где-то нудит заигранная шарманка.

Сидит Квачи и думает. Значит, вот как... Вот где настигла его судьба! И вот так закончится его пестрая, неровная жизнь! Цена ей теперь — копейка... Глупо!..

Сколько раз вырывался Квачи из когтей смерти, сколько раз выскользал из вощеной петли! Все ополчились против него, но выру­чала шапка-невидимка — чудо! На вершине Демир-Тепе его чуть не зарубили ятаганами... В Петропавловской крепости для него сколо­тили виселицу... В полях Украины со своей ватагой разбил регуляр­ную роту; десятки раз бежал из красных капканов. А теперь... Здесь, на родине...

Боже всевышний, помоги Квачи Квачантирадзе! Боже всемогу­щий, поддержи еще раз своего непутевого сына! Боже всесвятый, яви еще одно чудо и ненасытный, неугомонный Квачи навсегда вер­нется в твое лоно, построит храм в Твою честь, и будет до сконча­ния дней славить Твое святое имя! Господи, яви чудо и даруй рабу Твоему Квачи свободу!

С надеждой и упованием молится Квачи Квачантирадзе. Напря­женно думает сынок Силибистро. Голова его как в огне. На лбу выс­тупила испарина и глубокие складки избороздили его.

Наконец он встал. На губах заиграла улыбка. Складки на лбу разгладились. Подошел к спящему арестанту, встряхнул:

— Эй, браток! Вставай! Слышишь? Просыпайся, говорю!

Перевернул спящего с боку на бок, потянул за ноги, потер уши и еле разлепил ему глаза.

— Проснись! Как тебя зовут? Иванэ? Фамилия? Чиликашвили? Откуда родом? По какому делу задержан? Так... Хорош... Можешь спать дальше. — Затем обернулся к Павлову. — Чем черт не шутит, может, мне и впрямь удастся уйти... И ты должен мне помочь. Ска­жи, знают ли надзиратели этого арестанта?

— Да никто его не знает! Привели позавчера и с тех пор ни ра­зу даже на двор не вышел.

— Отлично. Теперь скажи, в какие часы освобождают заклю­ченных.

— Вечером, после девяти.

— Тоже хорошо! Считай, что твой грех искуплен... Эй, Иванэ! Вставай. Ты не один в камере!.. Павлов, гони этого засоню и не давай спать, сколько бы ни просил! Тут нары на двоих, а нас, между про­чим, трое. Будем спать по очереди. Слышишь Иванэ, поднимайся!

Квачи согнал Иванэ с нар и разлегся на них.