Чтение онлайн

Для Хуана де Торреса Лопе сколотил прочные носилки из жердей, покрыл старика циновкой. В походе Хуану де Торресу словно стало немного легче. Первые часы он лежал, закрыв глаза, желтый и бледный, как мертвец, но потом потихоньку начал шевелиться, поднимать голову, глядеть, на пески, на горы.

–  Высокие горы здесь!
– хрипел де Торрес.
– Таких у нас нет в Испании.

Нести его было тяжело. У Лопе болели плечи, но он шел в головах носилок, не сменяясь с утра. В ногах сменился уже третий солдат. Сейчас шел Пако Арагонец, раненный в голову в бою под Табаско. Рана у Пако зажила, но остались головокружения, слабость. Он и сейчас сдавал.

–  Солнце здесь злое, - жаловался Пако.
– Пропекает голову насквозь, и сердцу от него тяжело.

Арагонец все чаще останавливался, опускал носилки наземь. Был тяжкий предполуденный час.; солдаты едва брели.

–  Иди, Пако, налегке, - сказал Лопе.
– Я и один как-нибудь. Пако остановился.

–  Нет, - сказал Арагонец - Отдохнем немного и пойдем дальше. Разве можно донести одному?

Он опустил концы носилок на землю, тяжело перевел дух. Грязные капли пота стекали у Пако с лица.

–  Бросили бы меня здесь, земляки, - тихо посоветовал де Торрес.
– Все равно я уже не солдат.

Пако молча подхватил носилки, раненого понесли дальше, увязая в песке. Лопе чувствовал, как сдает позади Арагонец, как кренятся носилки то вправо, то влево.

–  Ничего, донесем!
– бодрился Лопе.

Тут он почувствовал, что носилки опускаются и жерди готовы выскользнуть у него из рук. Он услышал вздох Арагонца, но еще не успел ни обернуться, ни промолвить слова, как кто-то сзади крепкой рукой подхватил носилки.

–  Шагай, Санчес!-услышал Лопе знакомый гортанный голос.

Он обернулся, Это был Андрес.

–  Скоро привал. Донесем!
– весело сказал оружейник. Он улыбался.

–  Ну, слава богу!
– облегченно вздохнул Лопе. Он зашагал бодрее, сразу повеселев. Каких только глупостей он ни придумал об этом человеке! И мавр, и вор, и беглый, и бог еще знает что! Сразу видно, что этот оружейник - такой же добрый испанец, как они все. Разве. станет злодей мавр заботиться о старике испанце?..

Скоро кончились пески, местность оживилась, показались заросли. В полдень отдохнули на привале. Начали попадаться селения, большие, хорошо построенные и совершенно пустые. Отчего разбежались здешние индейцы - от близости белых или от страха перед Монте-сумой,- никто не знал. Ночь провели в крытых домах большого селения.

В храме солдаты нашли много костей, утвари, все тех же деревянных богов с раздутыми животами и огромными оскаленными зубами. Из одного дома по соседству с храмом вытащили десяток больших свертков твердой индейской бумаги, сплетенной из волокон агавы. На бумаге были нарисованы краской значки и фигурки, очень похожие на те рисунки, которые выводили на ткани ацтекские художники.

Капитаны долго разглядывали значки.

–  Должно быть, в этом доме жил какой-нибудь чиновник,- заметил Кортес.

–  Да, здешний алькальд или судья, - сказал Алонсо Пуэртокарреро.

–  А может быть, и историк, - задумчиво промолвил Антонио Монтесино.

Кортес с удивлением перехватил взгляд дона Антонио. Историк? Монтесино был так молчалив, так замкнут, за весь поход армады Кортес едва ли слышал от него больше двух - трех слов. Но ко всему, что делалось вокруг, надменный итальянец приглядывался с вниманием необычайным: он примечал и путь каравеллы, и мохнатую рубашку на стволе индейской пальмы, и узор золотой пластинки в губе у индейца, и глиняную плошку в индейском храме. История? Может быть, Антонио Монтесино и будет тем, кто напишет историю их похода?..

С особенным вниманием после этого Кортес начал приглядываться к итальянцу.

–  Храбрых капитанов у меня много, - сказал как-то Кортес, - но не всякий из них учен.

Хуан Веласкес де Леон не умел прочесть латинской строки, Алонсо де Авила едва знал грамоту; Педро де Альварадо тоже читал с трудом, а младшие его братья не умели подписать свое имя.

Попадались грамотные среди солдат, а Берналь Диас даже разумел латынь. За это Кортес любил его, и часто Берналь сиживал в палатке Кортеса в кругу капитанов, беседовал, как равный. Хорошо относились к Берналю и солдаты; хоть любил он щегольнуть особенной учтивостью в разговоре, серебряной оторочкой на камзоле, за что и прозвали его Щеголем, но дело боевое знал хорошо, был честен, верен товарищам.

–  Я отдам за Берналя пять моих капитанов!
– не раз говорил Кортес. Но капитаном Берналя все же не ставил: тот был земляк и дальний родственник губернатору Веласкесу.

На второй день пути солдаты увидели невдалеке синюю полоску реки. Наконец-то дорвались люди до свежей воды! Пили, припав к воде, пока у многих не раздуло животы. Переправились на плотах и на другом берегу встретили вереницу из двенадцати темнокожих индейцев. Индейцы несли подарки белому вождю.

Правитель тотонакский посылал дары Кортесу и просил его скорее прибыть в город Семпоалу.

Все пышнее, зеленее становилась растительность. Ручьи шумели в высокой траве. По мере перехода через пустыню воздух казался свеж и прекрасен, люди дышали полной грудью. Пестрые птицы свистели, перелетая в ветвях деревьев, целые стада мускусных свинок бродили по склонам холмов.

–  Хороши здешние земли!
– вздыхали солдаты.- И воздух свеж, как у нас в Астурии.

Двенадцать индейцев шли впереди, указывая дорогу. Скоро показались сады по сторонам дороги, засеянные поля, насаждения из какаовых деревьев. За поворотом открылся огромный город, в вышках храмов, каменных ребрах пирамид, в мохнатых уступах тростниковых крыш.

–  Семпоала!
– сказали индейцы.

И люди и кони разместились внутри огромного храмового двора. Кортес расставил часовых по углам двора и у входа, а пушки поднял на первую земляную террасу храма, наведя их на входной пролет стены.

–  Индейцы здешние расположены к нам, - сказал Кортес, - но в любую минуту и вождь, и жители города могут настроиться по-иному.

В храмовом дворе начался пир. Вождь семпоальский приказал принести белым людям все лучшее, что хранили жрецы в своих кладовых.

Жрецы засуетились. Посреди двора длинной узорчатой полосой разостлали циновки. Солдаты сидели прямо на земле, по-турецки скрестив ноги. Давно голодали солдаты, с самого отъезда из Сант-Яго почти не ели свежего, несоленого мяса; соскучились и по свежему хлебу.

Десять индейцев внесли на головах большие деревянные блюда, заваленные едою. Пар поднимался над блюдами, ударило в нос ароматом вареного мяса. Блюда опускали на циновки, и каждый из пирующих подсел поближе, выглядывая, с чего бы начать.